Его слова не были пустым хвастовством: черенки с тех самых старых лоз давно прижились уже в четырёх районах. К Виктору Сергеевичу и правда приезжали люди — кто-то просил показать, как правильно делать обрезку, кто-то учился прививать новые сорта. Он разбирался в винограде по-настоящему. Беда заключалась в другом: он был уверен, что если человек хорошо знает своё дело, то любой денежный риск вокруг этого дела тоже становится оправданным.
Татьяна Павловна принесла из комнаты потёртый семейный альбом. На одной из фотографий её свёкор стоял возле самых первых кустов, ещё тонких, почти детских. Она водила пальцами по пожелтевшей карточке и повторяла, что нельзя позволить всему этому пропасть. Я смотрела на её ладони и понимала: для неё тот погреб не был просто бетонной ямой под хранение урожая. В её представлении он должен был удержать детей рядом, примирить племянников, вернуть семье прежнюю общность и оставить фамилию на ящиках с виноградом. С такой верой спорить куда тяжелее, чем с обычной сметой. Но оплачивать чужую надежду продажей своего единственного жилья я всё равно не собиралась.
Семейное предложение
К вечеру Андрей пришёл ко мне уже с подсчётами. Местный посредник, по его словам, был готов взять повреждённую квартиру примерно на треть дешевле её нормальной стоимости. Если вложиться в ремонт, цену можно было поднять, но ждать три месяца семья якобы не могла. Виктор Сергеевич, в свою очередь, обещал потом записать на меня долю в будущем виноградном деле.
Первым делом я спросила, кто вообще оценивал квартиру и откуда посредник узнал о протечке. Андрей нехотя признался: фотографии ему отправил он. Те самые снимки, которые я делала для управляющей компании, чтобы зафиксировать ущерб. Моего согласия он не попросил, потому что, как он выразился, продажа пока оставалась «просто одним из вариантов».
— Ты же лишилась жилья, Ирина, — сказал Андрей, будто объяснял очевидное. — Там потолок разобран, проводка снята, жить невозможно. А здесь у тебя семья, дом и общее дело. Чего ты так цепляешься за городскую коробку?
— Я лишилась возможности ночевать там прямо сейчас, — ответила я. — Но не квартиры. И тем более не права самой решать, что с ней делать.
Он сразу напомнил, сколько лет его родители принимали нас под своей крышей и сколько средств уходило на общий быт. Я, в свою очередь, напомнила, что двенадцать лет работала в сельской библиотеке, платила за отопление, покупала лекарства, вкладывалась в ремонт этого дома пополам. Андрей раздражённо махнул рукой: мол, обычные семейные траты не надо превращать в бухгалтерский отчёт.
Тогда я спросила, почему же мою квартиру они уже внесли в эту самую семейную бухгалтерию. Ответил он не сразу. Потом выяснилось: отцу он пообещал её продажу ещё до аварии. Они давно рассуждали между собой, что пустующая недвижимость мешает вложиться в погреб. Протечка только снизила цену и сделала решение, как им казалось, ещё более очевидным.
Я не разозлилась сразу. Внутри стало пусто и холодно. Получалось, Андрей смотрел на мою квартиру как на будущие деньги уже тогда, когда говорил мне, что хорошо иметь запасной угол в городе. Авария не породила его желание. Она просто дала удобный повод надавить сильнее.
Ночью я почти сломалась. Долги существовали не на бумаге. Племянники Виктора Сергеевича откладывали деньги на крышу, банк начислял проценты, Татьяна Павловна уже отдала свои накопления. Если я откажусь, семья действительно может потерять вложенное. А если соглашусь, возможно, погреб всё-таки начнёт приносить доход, Андрей расплатится, и через год мы будем вспоминать мои страхи как что-то смешное и лишнее.
Но затем я пересчитала всё заново, уже без семейных речей и красивых обещаний. К цене холодильной камеры нужно было прибавить оплату электричества, обслуживание, упаковку, доставку. Постоянных покупателей у них не было. Договора с магазином тоже. Единственной точной строкой дохода во всём плане оставалась продажа моей квартиры. Всё остальное держалось на надежде и на уверенности Виктора Сергеевича, что хороший виноград сам найдёт дорогу к покупателю.
Наутро я предложила свой вариант. Дождаться компенсации, привести квартиру в порядок и сдать её. Часть арендной платы в течение двух лет направлять на общий долг — при условии, что мне покажут полный расчёт и прекратят покупать что-либо для погреба без согласования. Виктор Сергеевич назвал это подачкой. Татьяна Павловна сказала, что я держу всю семью на коротком поводке. Андрей вырвал у меня лист с цифрами, разорвал его и ушёл во двор.
Я подняла обрывки и позже, уже в библиотеке, склеила их обычным прозрачным скотчем. Не потому, что сам лист был таким ценным: все расчёты оставались у меня в тетради. Мне нужно было снова увидеть своё предложение целиком и убедиться, что я не выдумала себе удобный образ великодушной женщины. По цифрам выходило, что за два года аренда могла закрыть примерно половину срочного долга, но только после ремонта и уплаты налогов. Родне пришлось бы ждать, банку — платить по графику. Это был не спасательный круг, а длинный, медленный мост.
В тот же вечер к нам пришли оба племянника Виктора Сергеевича. Я была готова к тому, что они начнут требовать мою квартиру, но старший, Денис, рассердился вовсе не на меня, а на дядю. Ему объясняли, что деньги нужны на уже почти готовое помещение и вернутся после осенних продаж. Про дополнительную изоляцию, насос и кредит он ничего не знал. Младший племянник просил вернуть хотя бы часть к октябрю: материалы для своей крыши он уже заказал.
Мы сидели в летней кухне, и впервые все суммы были произнесены вслух. Виктор Сергеевич путался в платежах, Андрей забывал про проценты, Татьяна Павловна принесла календарь, где делала пометки. В итоге общий долг оказался на семьдесят тысяч гривен больше, чем говорил мне муж. Быстрая продажа квартиры позволяла закрыть обязательства перед людьми, но на завершение камеры почти ничего не оставалось. Значит, уже через месяц понадобились бы новые деньги.
Денис предложил заморозить стройку и продать часть оборудования, пока оно ещё не потеряло цену. Виктор Сергеевич даже слушать не стал: для него это означало опозориться перед всей роднёй. Я спросила, почему долг перед роднёй позором не считается, а остановленная стройка — считается. Свёкр поднялся из-за стола и приказал мне не подсчитывать его жизнь.
Андрей вышел следом за отцом. У самой двери он обернулся и бросил, что я добилась своего: теперь родственники считают Андреевых мошенниками. Я ответила, что родственники думают не о фамилии, а о собственных деньгах, потому что их попросили вложиться. Он ушёл, оставив меня с Татьяной Павловной и племянниками. Свекровь всё ещё пыталась оправдывать мужа, но фразу о том, что моей квартиры хватит на всё, больше не повторяла.
Вещи у калитки
Через два дня из управляющей компании позвонили и сообщили: оценщик завершил осмотр. Теперь можно начинать просушку и демонтировать всё испорченное. Я нашла электрика и договорилась с небольшой бригадой из Сум. Деньги брала из своих запасов, а работы разбила на этапы: сначала безопасность и сухой пол, потом стены, а мебель — уже когда появится возможность.
О бригаде Андрей узнал от Анатолия. В тот вечер я вернулась из библиотеки и увидела на дорожке свои коробки. Муж вынес одежду, книги, швейную машинку, складной столик и даже корзину с клубками. Сверху лежал рулон старых штор, от которых тянуло сыростью.
— Раз квартира тебе дороже всего, там и живи, — сказал он. — Только из этого дома уходи сама. Потом не рассказывай людям, будто тебя выгнали.
Я ответила, что дом принадлежит его родителям, и устраивать драку у их порога я не буду. Но оставлять вещи во дворе до утра тоже не позволю. Андрей схватил ближайшую коробку, вынес её за калитку и поставил прямо у дороги. Дно не выдержало, книги высыпались в пыль. Я присела, чтобы собрать их, а он начал одну за другой выносить остальные коробки.
Татьяна Павловна стояла на крыльце. Я всё ждала, что она остановит сына, хотя бы одним словом. Но она только сказала, что иногда женщине полезно испугаться последствий собственного упрямства. Виктор Сергеевич ушёл к навесу и стал с таким грохотом закрывать ставни, будто это должно было поставить точку в разговоре.
Я позвонила бригадиру, но его машина была занята. До дождя оставалось меньше часа. Марина предложила временно перенести коробки в сухую хозяйственную постройку, но Андрей запретил заносить мои вещи обратно во двор. Соседи начали выглядывать и подходить ближе. Мне стало невыносимо стыдно от одной мысли, что сейчас всё село будет спасать мои носки, книги и мамины выкройки.
Галина Петровна как раз собиралась ехать в Полтаву. Её старый фургон стоял возле дома, уже наполовину загруженный ящиками винограда для холодного склада. Она подошла к моим коробкам, увидела адрес на боковине и спросила Андрея, всё ли это нужно отвезти туда.
Он бросил:
— Забирай. Мне всё равно куда.
Галина решила, что мы заранее договорились вернуть вещи в квартиру. Она попросила двух соседей помочь погрузить коробки в свободную часть фургона. Я в это время сбегала к Марине за плёнкой и верёвкой, думая, что хотя бы накрою оставшееся от дождя. Когда вернулась, дорога у калитки была уже пустой.
Андрей сказал, что соседка увезла мой хлам. Куда именно — он даже не поинтересовался.
Ошибка Галины Петровны
Минут через сорок мне позвонил бригадир из Полтавы. Он спросил, зачем я привезла вещи до окончания грязных работ. Галина Петровна, по его словам, стояла у подъезда и настаивала, что груз нужно поднять сегодня: везти обратно сырые шторы рядом с виноградом она не собиралась.
Так чужая ошибка неожиданно вернула мне всё моё. Галина Петровна не знала, что Андрей просто выставил вещи за калитку. Она увидела адрес, услышала его равнодушное «забирай» и отвезла коробки туда, откуда мы вывезли их после протечки. Бригадир освободил одну сухую комнату, рабочие подняли груз наверх. Мамины книги сложили в отдельный ящик, а швейную машинку поставили на складной стол.
Я добралась до Полтавы последним автобусом. Галина уже успела выгрузить виноград и сидела на подоконнике в коридоре. Она приготовилась извиняться за путаницу, но, увидев моё лицо, поняла: на этот раз её ошибка оказалась спасением.
Когда я переступила порог, квартира встретила меня запахом сырости, пыли и свежего ремонта, но впервые за долгое время я почувствовала, что это пространство снова может стать моим домом.