И что вышло? Где сейчас эти деньги? Где те двенадцать тысяч гривен, которые ты сунул ему прошлой весной? А двадцать тысяч, что отдавал раньше? Ты хоть одну гривну назад получил?
Сергей ничего не ответил.
— Мы эту машину не с неба взяли, — Наталья говорила уже тише, но от этого больнее. — Пять лет откладывали. Помнишь, как каждую сумму пересчитывали? Как я всю зиму в старых сапогах проходила, потому что «сначала на машину»? Как ты штаны до дыр заносил, потому что «потерпим, зато купим»?
Он помнил всё. И её стоптанные сапоги, и свои выцветшие брюки. Помнил тот день, когда они забирали автомобиль из салона: серый, чистый, сверкающий, с запахом нового пластика внутри. Наталья тогда смотрела на него так, будто им выдали не машину, а новую жизнь. И сказала, улыбаясь: «Ну вот, теперь мы как люди».
— Я не мог иначе, — выдавил Сергей. — Он мой брат.
— А я тебе кто? — Наталья подошла почти вплотную. — Кто я для тебя, Серёжа? Жена или просто женщина, которая рядом живёт? Ты не мог хотя бы поговорить со мной? Спросить? Объяснить? Нет, ты решил сам: продал и поставил перед фактом. Будто меня в этой семье вообще нет!
— Наташ, ну я же…
— Даже не начинай! — Она резко сорвала с крючка плащ. — Я поеду к маме. Пару дней поживу у неё. Детям скажешь, что я сама им позже наберу.
— Наташ…
— Не подходи ко мне.
Дверь за ней захлопнулась так, что в прихожей дрогнуло стекло.
Сергей остался сидеть на кухне. Один. Перед ним стояла чашка с уже холодным чаем. За окном быстро темнело, где-то во дворе у соседей надрывалась собака. А он всё возвращался мыслями к Дмитрию. К тому звонку три дня назад — сбивчивому, испуганному, почти отчаянному. «Серёга, я пропал. Если до пятницы не внесу деньги за поставку, контракт разорвут, с аренды выгонят, и всё — конец. Мне нужно двести сорок тысяч гривен. Никто больше не даёт, я уже всем должен. Выручи, брат. Через месяц верну. С процентами. Клянусь».
И Сергей поверил. Потому что это был брат. Родная кровь, одни родители, одно детство. Потому что Дмитрий всегда был младшим, а младших, как говорил отец, бросать нельзя. Дед говорил то же самое.
О Наталье он тогда тоже думал. Но как-то мимоходом, на втором плане. Убедил себя, что потом объяснит, что она поймёт. Главное ведь — спасти брата.
Но Наталья не поняла.
Три дня она провела у матери.
Сергей звонил каждый вечер, но она сбрасывала или просто не брала трубку. Тогда он набирал детям — Юлии и Илье. Они отвечали, только разговоры выходили короткими и натянутыми. Юлия обижалась: машина ей тоже была нужна. А Илья чаще молчал в трубку и тяжело вздыхал.
Татьяна Павловна, мать Натальи, выслушала дочь до конца и неожиданно сказала:
— Глупая ты, Наташка.
— Мам!
— Говорю как есть. Он родному брату помог. Разве это преступление?
— Он со мной даже не посоветовался! Он будто меня за шкаф считает!
— А ты его за что считаешь? За кошелёк, который обязан тебе машину обеспечивать?
— Мам, ты просто не понимаешь…
— Понимаю я всё, — Татьяна Павловна поджала губы и посмотрела на дочь внимательно, будто собиралась сказать самое важное.