В тот день мать впервые обратилась к Ольге не по имени.
— Дочка, принеси мне очки.
Мария услышала это через телефон. Разговор был включён на громкую связь: на кухне Ольга что-то переставляла, тихо звенели тарелки, скользила по столу посуда. И вдруг мама крикнула куда-то в сторону:
— Дочка!
Ольга ответила без удивления, так же ровно, как всегда:
— Сейчас, Надежда Викторовна.
Мария нажала на сброс и перевернула телефон экраном к столу.
Она ещё долго сидела неподвижно, упершись локтями в столешницу, растирала пальцами переносицу и убеждала себя: сердиться нельзя. Мама болеет. После инсульта слова путаются, лица смешиваются, память проваливается. Это ничего не означает.
Но где-то глубоко, в том закрытом месте, куда человек сам старается не заглядывать, застряла тонкая болезненная заноза.
На десятом месяце снова позвонила Галина Михайловна.
— Мария, я, конечно, не хочу вмешиваться, — начала она осторожно. — Но тебе нужно знать. Ольга возила твою маму к нотариусу.
Наступила тишина.
Мария сидела у себя на кухне с чашкой давно остывшего чая в руках. За окном шёл мелкий октябрьский дождь. Капли медленно сползали по стеклу, оставляя за собой мутные дорожки.
— Когда? — наконец спросила она.
— На прошлой неделе. Во вторник. Я сама видела, как они в такси садились. Ольга держала её под руку. Мама твоя была нарядно одета, я ещё подумала: куда это они собрались?
— Может, к врачу?
— К врачу на такси? И поехали они совсем не туда. Я потом у водителя спросила, он наш, местный. Сказал, что отвёз их к нотариусу на Садовую.
Пальцы Марии так сжали чашку, что суставы побелели.
В голове тут же, без промежутков и сомнений, сложилась ясная картина. Ольга. Полтора года рядом со слабой, зависимой пожилой женщиной. Терпение, забота, тихий голос. «Дочка». Баночки с наклейками. Календарь, испещрённый восклицательными знаками. Укроп на подоконнике. Контейнеры с нарисованными улыбками. Всё это время она просто ждала удобной минуты.
Квартира. Три комнаты в центре, потолки три метра двадцать. Даже без ремонта, даже в своём уставшем виде она стоила больше, чем вся жизнь Марии вместе с кредитами и работой.
Мария набрала номер Ольги.
Гудки тянулись долго. Потом в трубке прозвучало спокойное:
— Алло.
— Ольга Андреевна, это Мария. Мне сообщили, что вы возили маму к нотариусу.
Небольшая пауза. Одна секунда. Вторая.
— Да, возила.
— Для чего?
— Надежда Викторовна сама попросила.
— Попросила? Мама? Она иногда фразу до конца не может произнести, а тут вдруг нотариус?
— У неё бывают ясные дни. Вы это знаете.
— Я хочу понимать, что именно она там подписала.
Ольга не ответила сразу. В трубке что-то тихо зашуршало.
— Думаю, вам лучше поговорить об этом с ней. Или с нотариусом.
— С ней? Она не помнит, что утром ела!
— Она помнит куда больше, чем вам кажется, Мария Сергеевна.
Мария раскрыла рот, но ни слова не сказала. Эта фраза попала точно, будто пощёчина. Не грубая, не громкая — но ощутимая.
— Я приеду в субботу, — произнесла она после паузы.
— Хорошо. Она будет рада.
Связь оборвалась.
В субботу Мария вошла в квартиру и сразу направилась к маминому комоду. Выдвинула верхний ящик, потом нижний, затем средний. Старые квитанции, документы, пожелтевшие бумаги, банковская книжка, которой никто не пользовался уже лет двадцать. Ничего свежего. Никаких новых папок, конвертов, копий.
На кухне Ольга варила бульон. Нож размеренно стучал по разделочной доске — спокойно, ровно, почти усыпляюще.
Мама сидела в кресле и теребила пальцами край одеяла. Взгляд был мутным: день явно выдался плохой. Она посмотрела на Марию и вдруг спросила:
— А ты кто?
Мария присела рядом, взяла её за руку. От кожи пахло миндальным кремом, пальцы были сухими и тёплыми.
— Мам, это я. Мария.
— Мария… — повторила мать медленно. — Мария уехала. Давно.
— Я приехала. Посмотри на меня.
Мама всматривалась в её лицо так, словно пыталась разобрать незнакомую картину. А потом неожиданно сказала ясно, почти твёрдо:
— Ольга знает.
— Что она знает, мам?
Но мать уже снова отступила внутрь себя, в ту тихую комнату, куда Марии не давали ключа. Пальцы опять заскользили по краю одеяла. Один глаз прикрылся, второй неподвижно смотрел в стену.
Мария поднялась и пошла на кухню.
Ольга резала морковь. Круглые ломтики ложились на доску аккуратными оранжевыми кружками.
— Что мама подписала у нотариуса?
Ольга не подняла головы.
— Завещание.
Слово упало в кухонную тишину тяжело, как камень.
— На кого?
Нож остановился. Ольга положила его рядом, вытерла ладони полотенцем и только тогда повернулась к Марии.
— Мария Сергеевна, я сиделка. Мне платят за уход. В чужие семейные решения я не вмешиваюсь. Ваша мать попросила отвезти её к нотариусу — я отвезла. В тот день она была в ясном уме, и нотариус это подтвердит. А что именно она решила, это её право.
Говорила она спокойно. Без попытки оправдаться. Без обиды. Просто сообщала факты.
Мария хотела бросить ей что-нибудь резкое, колкое, злое. Но слова не нашлись. Она только кивнула, вышла в прихожую, обулась и тем же вечером уехала поездом.
Следующие пять месяцев тянулись мучительно.
Мария продолжала переводить Ольге оплату, звонила матери, приезжала по возможности. Но между ней и сиделкой появилась натянутая, невидимая струна: тронь — и зазвенит. Они говорили исключительно о необходимом: давление, таблетки, невролог, смена белья, аппетит, сон.
Мама гасла медленно, как свеча под стеклянной банкой, которой всё больше не хватает воздуха.
К четырнадцатому месяцу она почти перестала подниматься. Речь распалась на отдельные слова, иногда случайные, ни к чему не привязанные. Ольгу она узнавала всегда. Марию — через раз. Галину Михайловну — ни разу.
На тумбочке лежала синяя тетрадь в клетку. Мария видела в ней записи: столбцы цифр, давление, пульс, температура, время приёма лекарств. Всё было выведено мелким, аккуратным почерком. Ольга вела этот учёт с педантичностью бухгалтера.
Однажды Мария пролистала несколько страниц. Цифры, дозировки, часы, пометки. Скучно, сухо, необходимо. Она закрыла тетрадь и положила её обратно.
Она не заметила, что тетрадь стала заметно толще.
Мама умерла в четверг, в шесть утра.
Ольга позвонила в шесть двенадцать. Голос у неё оставался таким же ровным, как обычно, но между словами появилось что-то новое, глухое, чего Мария прежде не слышала.
— Мария Сергеевна. Надежда Викторовна скончалась. Двенадцать минут назад. Я вызвала скорую, они должны всё зафиксировать.
Мария сидела на кровати, босыми ступнями касаясь холодного пола. За окном ещё не рассвело. Январь. Мороз около пяти градусов.
— Как? — спросила она и сама не поняла, что именно имела в виду. Как умерла? Как это случилось? Как теперь вообще жить дальше?
— Тихо, — ответила Ольга. — Она не страдала. Я держала её за руку.
Мария отключила звонок и заплакала. Впервые за полтора года. Слёзы были горячими, злыми, почти обжигающими. И она не могла понять, на кого злится сильнее: на маму, которая ушла; на себя, потому что была далеко; или на Ольгу, которая оказалась рядом в тот самый момент, когда рядом должна была быть она.
К вечеру Мария приехала.
В квартире пахло лекарствами, миндальным кремом и ещё чем-то чужим — холодом. Форточка была распахнута, и морозный воздух тянулся по комнате длинной невидимой полосой. Кровать пустовала, простыни уже сняли. На голом матрасе темнело жёлтое пятно посередине.
Ольга к тому времени уже собрала свои вещи. Она стояла в прихожей.