Ольга задержалась в коридоре, держа в руках большую хозяйственную сумку. Свои тапочки она уже сняла с полки, вешалку под куртку освободила и даже провела по крючку влажной салфеткой — будто старалась стереть любые признаки того, что жила здесь последние месяцы. Мария оформляла ей оплату за последний месяц, но ручка в пальцах дрожала и никак не хотела слушаться.
Мамы не стало три дня назад.
Ольга взяла конверт, даже не заглянув внутрь, и убрала его в боковой карман сумки. Несколько секунд постояла молча. Потом подняла глаза на Марию и тихо, почти обыденно произнесла:
— Прочитайте её тетрадь.
Всего три слова. Мария машинально кивнула, почти не уловив смысла. В голове гудело другое: справка из морга, похороны, звонки тем немногим родственникам, которые ещё оставались. Тетрадь? Да, наверное. Та самая синяя тетрадка в клетку, куда Ольга заносила давление, лекарства, дозировки, время процедур. Только зачем она теперь?
Дверь за Ольгой закрылась осторожно, без резкого щелчка.
Мария прошла обратно в комнату и опустилась на край материнской кровати. Постельное бельё уже сняли, матрас лежал голый и непривычно чужой. В воздухе держался запах валокордина и ещё чего-то сладкого, тёплого. Миндаля. Каждый вечер Ольга смазывала мамины ладони миндальным кремом, и за полтора года этот аромат въелся в квартиру так же крепко, как табачный дым въедается в занавески.
На прикроватной тумбочке лежала тетрадь. Синяя, клетчатая, с загнувшимся уголком на обложке.
Мария не стала её открывать. Просто положила в ящик комода. Сейчас было не до этого.
Полтора года назад всё казалось совсем другим.
Звонок от маминой соседки, Галины Михайловны, застал Марию прямо во время рабочего совещания. Она вышла в коридор, прижала телефон к уху и услышала взволнованный голос:
— Мария, твоя мама в ванной упала. Скорая уже увезла.
Инсульт. Не самый тяжёлый, но и далеко не лёгкий. Левая половина тела почти не слушалась. Речь понемногу вернулась, только звучала так, будто слова проходили через плотную вату: мама путалась, теряла середину фразы, начинала говорить об одном, а заканчивала совершенно другим. Врач в больничном коридоре объяснял про восстановление, постоянный присмотр и то, что оставлять её одну теперь нельзя.
Мария стояла у окна и до боли прикусывала щёку изнутри. Почти до крови.
Забрать мать к себе она не могла. Между ними было шестьсот километров, у Марии — однокомнатная квартира, работа с девяти до семи и ипотека, которую предстояло выплачивать ещё четыре года. Переехать к маме значило разрушить всё: уволиться, потерять доход, остаться без опоры. А на что тогда жить им обеим?
Оставался один вариант — сиделка.
Агентство отправило три анкеты. Мария остановилась на Ольге Андреевне Ведерниковой: пятьдесят шесть лет, медицинское образование, двенадцать лет опыта с лежачими пациентами. На фотографии была плотная женщина с короткой стрижкой, сквозь которую проглядывала рыжина. Широкие плечи, открытый спокойный взгляд. Крупные ладони, коротко подстриженные ногти. Руки человека, который привык работать.
На видеособеседовании Ольга почти не говорила лишнего. Отвечала коротко, без суеты, по делу. Не улыбалась, но и не выглядела мрачной. Когда Мария спросила: «Вы привыкаете к людям, за которыми ухаживаете?», Ольга немного помолчала, а потом сказала:
— Я стараюсь, чтобы им рядом со мной не было страшно.
В тот же день Мария согласилась.
Первый месяц прошёл неожиданно спокойно.
Мама сама звонила, сбивчиво рассказывала, что Ольга по утрам готовит ей кашу и заставляет разрабатывать руку. В мамином голосе было больше жизни, чем в больнице. После каждого такого разговора Мария глубоко выдыхала, клала телефон на стол и ещё минуту сидела неподвижно, глядя в потолок. Потолок был белым. Совесть — серой и тяжёлой.
Через месяц она приехала, в субботу.
В подъезде, как и раньше, пахло сыростью и кошками. Зато квартира будто стала другой. Не радикально: мебель стояла на своих местах, тот же ковёр, те же обои в мелкий цветочек, которые мама когда-то клеила вместе с отцом ещё в девяносто восьмом. И всё же что-то изменилось.
Мария не сразу поняла, что именно.
Чистота. Но не больничная, холодная, стерильная чистота, от которой внутри становится тревожно. Нет, здесь была чистота живая. На полках не лежала пыль, но мамины фарфоровые фигурки оставались на местах, а рядом, чуть в стороне, стояла банка с букетиком сухоцветов. Кухонные полотенца были не новые, зато свежевыстиранные и выглаженные. На подоконнике в пластиковом контейнере зеленел укроп.
Мама сидела в кресле, укрытая пледом до колен. Ольга стояла рядом и держала кружку у её губ, наклоняя её очень медленно, буквально по капле.
— Мария приехала, — сказала мама и попыталась улыбнуться. Одна половина лица почти не двигалась, зато глаза оставались тёплыми.
Ольга обернулась, коротко кивнула и ушла на кухню. Без суеты, без лишних приветствий. Мария присела перед матерью на корточки и взяла её правую руку. Ладонь была мягкой и пахла миндалём.
— Мам, как ты себя чувствуешь?
— Нормально. Ольга хорошая. Она… хорошая.
Мария погладила мамины пальцы и вдруг ощутила неприятный укол ревности. Не злой, не до конца осознанной. Просто кольнуло где-то под рёбрами: чужая женщина делает то, что должна была делать я.
Она попыталась отогнать это чувство. Но оно осталось.
Потом потянулись месяцы. Второй, третий, пятый.
Мария приезжала на выходные примерно раз в четыре-пять недель. И каждый раз замечала какую-нибудь новую деталь. В комнате поменяли шторы: старые плохо пропускали свет, а Ольга решила, что маме нужно больше солнца. На стене появился календарь, где крупными буквами были отмечены дни приезда Марии. Красным фломастером, с восклицательными знаками.
Почерк был Ольгин.
В холодильнике стояли контейнеры с наклейками: «Завтрак. Среда», «Бульон. Четверг». На каждой подписи рядом был маленький смайлик. Мария смотрела на эти контейнеры и не понимала, что именно чувствует. Благодарность? Раздражение? Зависть к женщине, которая каждый день видит её мать и заботится о ней лучше, чем сама Мария заботилась все предыдущие годы?
А ведь все эти годы она звонила по воскресеньям.
Ровно раз в неделю. Иногда, правда, пропускала. Мама никогда не укоряла. Ни разу. Только говорила: «Ты работаешь, я понимаю». И каждый раз это тихое «я понимаю» резало Марию больнее любого прямого упрёка.
Но посторонний человек оказался рядом с мамой и сделал то, на что у Марии не хватило ни сил, ни времени, ни — если уж быть честной — терпения.
Надежда Викторовна начала оживать. Она уже поднималась из кресла, держась за ходунки. Делала несколько осторожных шагов к окну. Смотрела во двор и комментировала:
— Вон Игорь из пятого опять машину моет. Глупый. Ещё снег выпадет.
Ольга стояла рядом и страховала её. Ладони всегда были готовы подхватить, лицо оставалось спокойным. Когда мама снова садилась, Ольга складывала руки на животе и смотрела в одну точку, будто прислушивалась к чему-то такому, чего остальные не слышали.
На седьмом месяце произошло первое маленькое смещение, которого Мария совсем не ожидала.