— Вырос, — криво усмехнулась я. — Только не сам по себе. На моих руках вырос.
Я медленно повернулась к невестке.
— Кристина, а июль ты не забыла? Как стояла на этой самой веранде с газеткой, будто щитом, и говорила, что от клубничных усов у тебя непременно пойдёт сыпь? А вот немытую клубнику из пластикового лотка твоему сыну в машине давать было можно? Тогда аллергия куда-то испарилась?
Кристина вспыхнула так, будто её окатили кипятком.
— Это уже ни в какие ворота, Мария Сергеевна! — резко сказала она. — Я, между прочим, мать вашего единственного внука! А вы сейчас нам какой-то клубникой попрекаете?
Я не стала ей отвечать. Просто перевела взгляд на сестру.
— Ольга, ты ведь тоже весной писала мне про укроп. Просила посадить побольше. И непременно «без всякой химии», помнишь?
— Ну, просила… И что?
— А то, что твой укроп чуть не сожрала чёрная тля. Я в старом железном ведре заваривала луковую шелуху, потом три дня держала этот настой в бочке на самом солнцепёке. После ходила между грядками с веником и опрыскивала каждый кустик, пока ладони не покрылись мокрыми волдырями. А где в это время была ты? Точно. На карьере отдыхала. С музыкой, с открытыми окнами, с хорошим настроением.
Я посмотрела на мужчину рядом с ней.
— Роман, тебе когда-нибудь приходилось поднимать из колодца полное оцинкованное ведро? Там двенадцать литров воды. Я каждый вечер носила по двадцать таких вёдер. А вы в это время сидели у себя дома на мягких диванах, под кондиционером, и ждали, когда всё само вырастет.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как где-то за верандой скрипнула ветка.
Илья молчал. Он сжал губы, тёр подбородок и упорно смотрел вниз, в щели между досками пола, будто именно там прятался ответ на все его неудобные вопросы.
— Мария, — Ольга нервно дёрнула тоненькую золотую цепочку на шее. — Ты сама себя слышишь? Это же мерзко. Вёдра она нам считает! Родным людям! Если бы мы знали, что ты потом каждый кривой огурец и каждый помидор нам в лицо бросишь, мы бы и близко к твоей калитке не подошли. Подумаешь, овощи! На рынке купим. В гипермаркете купим. Не такие уж они у тебя золотые, чтобы из-за них на семью кидаться.
— Вот и покупайте, — спокойно произнесла я.
Я подняла руку и указала на распахнутую дверь веранды. За ней виднелась калитка, пыльная дорога и серый забор.
— Там вам, может, ещё и салфеточкой каждый помидор вытрут. А то, что выросло здесь, останется здесь.
Они засобирались сразу. Быстро, суетливо, почти не глядя друг на друга.
По двору зашуршал гравий под колёсами. Илья уже у машины резко потянул на себя дверцу, но перед тем как сесть, обернулся и бросил:
— Мам, ты правда уже помешалась на своих грядках.
Потом хлопнула одна дверца. Следом другая.
Две машины одна за другой выехали со двора и скрылись за поворотом. После них над дорогой ещё долго висела пыль, перемешанная с сизым запахом выхлопа.
С Ольгой мы не общаемся уже два месяца.
Она звонит нашей старенькой маме и часами жалуется, что я под конец жизни стала жадной, злой женщиной, которая дрожит над каждым помидором, будто над сокровищем.
Илья звонит мне только по воскресеньям.
Всегда коротко. Почти по расписанию. Разговор занимает меньше минуты.
— Привет, мам. Давление как? Нормально? Ну всё, я сейчас на шиномонтаже, давай, потом созвонимся.
На дачу они больше не приезжают.
Мама однажды шёпотом сказала, что Кристина теперь принципиально берёт овощи только в гипермаркете. И за каждым семейным столом обязательно громко подчёркивает:
— Мы подачек не принимаем.
А я вечерами набрасываю на плечи старую пуховую шаль, кое-где уже изъеденную молью, выхожу на крыльцо и опускаюсь на деревянные ступеньки.
Сижу и слушаю, как ветер ходит по верхушкам сосен.
Смотрю на чёрные грядки, уже перекопанные к зиме. На мокрые ветки смородины. На пустые межи, где ещё недавно я ползала с лейками, таскала вёдра, резала секатором сухие побеги и считала, сколько кому отложить.
Теперь никто не пишет мне списков.
Никто не требует посадить побольше, закрутить отдельно, заморозить на зиму и набрать ещё пару вёдер «для своих».
Спина моя наконец-то отдыхает.
Только радости от этого мало.
Цена оказалась слишком тяжёлой.
Мы будто разошлись по разным берегам: я, мой единственный сын и моя родная сестра.
И теперь я всё чаще думаю: стоила ли эта правда того, что осталось после неё?