и занялась прядью у левого уха: там после заколки на волосах остался заметный залом. Вместо неё заговорил Дмитрий. Он объяснил, что родные решили понемногу сложиться, чтобы маме не пришлось одной вытягивать весь праздник, а обсуждать деньги прямо в коридоре, при гостях, — это как-то некрасиво и мелочно. Голос у него был спокойный, почти наставительный: таким же тоном он обычно рассказывал дочери, почему зимой нельзя дёргать примерзшую автомобильную ручку. Я уже собиралась увести его на кухню, подальше от чужих ушей, но из-за тёти Татьяны выглянула его сестра Марина.
— По восемьсот гривен со взрослого, — сказала она. — Если человек один — восемьсот, если пара — тысяча шестьсот. Мама сразу написала, что ты согласна. Я ещё уточняла, успеешь ли ты вместе с Ириной.
В прихожей будто выключили звук. Только зонт, оставленный в поддоне, мерно ронял капли, да за стеной сосед звал свою кошку. Марина всё ещё сжимала букет в шуршащем целлофане, но пальцы её ослабли, и ветка хризантемы ткнулась мне в рукав. Я попросила открыть переписку. И тогда Дмитрий впервые за весь вечер посмотрел мне прямо в глаза.
— Ты зачем при всех устраиваешь разборки? — произнёс он. — У человека день рождения.
— А у кого из нас, как ты думаешь, сейчас есть лишние пять минут, чтобы накормить двадцать шесть человек?
Марина разблокировала телефон и показала чат. Под снимком нашего подъезда — тем самым, который Дмитрий сделал после ремонта домофона, — висело сообщение от Светланы Юрьевны: «Наталья берёт стол на себя, деньги переводим Дмитрию, торт оплачиваю я». Ниже был список блюд. Я узнала его сразу по строке «пирог с капустой без яйца». Такой пирог Ирина просила для своей сестры, и я добавила его в самом конце, когда вся смета уже была подсчитана. Светлана Юрьевна не потрудилась даже переставить блюда местами.
Я повернулась к мужу и увидела, что он смотрит не на меня, а куда-то в сторону коридора, где тускло светилась зелёная точка на холодильнике. Утром, пока я клеила подписи на контейнеры, он попросил переслать ему расчёт: хотел, как сказал, понять, сколько у меня останется после закупок. Тогда мне это даже показалось заботой. В нашей семье давно привыкли считать, что мои заказы — это так, «на мелочи». Хотя именно из этих «мелочей» за последний год появились новая стиральная машина, половина оплаты дочкиного общежития и три взноса за его фургон.
— То есть кафе вы отменили, потому что ты уже пообещал всем еду Ирины? — спросила я.
— С кафе не сложилось, — ответил он. — А у тебя ведь почти всё было готово. Ну перенесла бы заказ, что такого? Я думал, мы семья, ты выручишь.
— И когда ты собирался поставить меня в известность?
Он провёл ладонью по лицу. В этот момент Светлана Юрьевна сказала, что раз уж гости пришли, то хотя бы пожилых надо усадить. Тётя Татьяна, которая до сих пор стояла у двери с тростью и коробкой своих фирменных трубочек, вдруг молча прошла на кухню, подтянула к себе табурет и села. Коробку она положила на колени, а на племянника посмотрела поверх очков.
— Дмитрий, верни мне мою часть, пожалуйста. Я переводила за себя и за Ольгу. Мы доедем до кафе и спокойно поедим вдвоём.
— Татьяночка, ну посиди, — вмешалась Светлана Юрьевна. — Сейчас всё уладим.
— Я и сижу, — сухо ответила та. — Жду, когда он переведёт деньги обратно.
Дмитрий вытащил телефон, снял блокировку и несколько секунд без толку водил большим пальцем по экрану. Я знала этот жест слишком хорошо. Так он листал ленту новостей, когда нужно было потянуть время и придумать ответ на самый простой вопрос. Марина стояла ближе остальных и первой заметила, что банковское приложение он даже не открыл.
— Ты куда дел деньги? — спросила она.
— За фургон внёс, — сказал Дмитрий. — Вчера.
Несколько секунд никто не произнёс ни слова. У Дмитрия был старенький грузовой фургон, на котором он развозил мебель из магазинов, и свежий кредит на ремонт этой развалюхи. Он уверял меня, что после ремонта заказов стало больше, а по пятницам присылал фотографии кабины с бумажным стаканчиком кофе в подстаканнике. Потом выяснилось, что основной магазин прекратил с ним сотрудничество ещё в сентябре. Часть этих фотографий он делал на парковке возле рынка, где мог часами ждать случайную доставку, а домой возвращался с тем же усталым лицом, что и раньше, и я по привычке разогревала ему ужин.
— Сколько собрали? — спросила я.
— Семнадцать тысяч шестьсот гривен, — ответил он. — Я всё внёс. Два месяца этот платёж висел на мне, ещё немного — и фургон могли забрать.
