Крупные вставки, которыми Маргарита весь вечер ловила блики ламп и будто невзначай поворачивала ладонь то так, то иначе, в один миг потеряли всякую роскошь. Они вдруг стали именно тем, чем и были на самом деле: мутным дешёвым стеклом, купленным где-нибудь на раскладке.
— Ты… — Маргарита раскрыла рот, но слова застряли. Она сглотнула, снова попыталась заговорить. Подбородок у неё мелко дрогнул. — Откуда ты это…
— От людей, — спокойно ответила я. — У нас город небольшой. Тут многое знают. Просто обычно делают вид, что не знают. Из приличия.
— Неправда! — Маргарита резко поднялась.
Стул с глухим скрипом отъехал назад, её колено ударило в столешницу, и бокал опрокинулся. Шампанское тонкой струёй побежало по белой скатерти к корзинке с хлебом, расползаясь неровным жёлтым пятном.
— Ты всё выдумала! Специально! — голос у неё сорвался почти на визг. — Ты мне всегда завидовала, Наталья! Всю жизнь!
— Я? Завидовала тебе? — я даже не стала говорить громче.
Наверное, именно поэтому мои слова прозвучали жёстче. Они не вылетали криком, а ложились в тишину одно за другим, тяжёлые и точные.
— Тридцать пять лет я терпела. Когда ты при всех спрашивала, выезжала ли я хоть куда-нибудь дальше дачи, я промолчала. Когда ты скривилась, услышав, что я работаю поваром, я опять промолчала. Когда ты подняла бокал за тех, кто «живёт по-настоящему, а не тянет существование», и смотрела прямо на меня, я тоже ничего не сказала. Три часа ты сидела за этим столом и четыре раза дала понять, что моя жизнь — пустое место. Но потом ты заявила, что мне надо брать пример с успешных. Вот я и уточнила — с кого именно.
Маргарита метнулась к сумочке, висевшей на спинке стула. Пальцы у неё дрожали так сильно, что молния никак не хотела открываться. Одно кольцо зацепилось за зубчик замка. Она дёрнула рукой, и камень вылетел из оправы, подпрыгнул на полу и покатился по паркету.
Это было стекло. Самое обычное. Тусклое, неровное, с маленьким пузырьком воздуха внутри.
За столом никто не шелохнулся.
Оксана сидела, приоткрыв губы, будто забыла, как дышать. Ирина опустила глаза и уставилась в скатерть. Тамара стояла возле стены, прижавшись к ней плечом, и не произносила ни слова. Юлия закрыла лицо руками.
Маргарита наконец справилась с застёжкой. Прижала сумку к себе, словно щит, и направилась к выходу. Она не побежала. Нет. Просто пошла очень быстро, ровно, не сворачивая и ни разу не обернувшись.
Каблуки отдавались по паркету сухими ударами: тук, тук, тук.
Дверь резко хлопнула.
Через стекло было видно, как она дошла до машины, начала лихорадочно рыться в сумке, никак не могла отыскать ключи. Потом нашла, села за руль и уехала.
Я опустилась обратно на стул. В зале стоял смешанный запах: разлитого шампанского, подтаявшего крема на торте и слишком навязчивых духов. Возле моей туфли под столом лежала та самая стеклянная вставка из кольца. Я посмотрела на неё и не наклонилась.
Потом перевела взгляд на собственные руки.
Обычные руки. Уставшие. С мозолями. С коротко остриженными ногтями — длинные мешают месить тесто, чистить овощи, крутить фарш. Эти руки каждое утро, ещё до шести, режут лук, солят котлетную массу, раскладывают заготовки по противням.
И мне не стало стыдно.
Ни за один прожитый день. Ни за работу в столовой. Ни за старую дачу. Ни за грядки. Ни за Сергея с его грузовиком.
Но где-то внутри всё равно поднялся неприятный, тихий вопрос: «А надо было ли так? При всех? За столом, на глазах у восьми человек? Зачем было трогать её мать? Зачем говорить про долги? Да, Маргарита врала. Да, унижала. Но ты ведь ударила в самое больное место. А её мать здесь при чём?»
Ирина первой взяла салфетку и стала промакивать расползшееся пятно на скатерти. Пальцы у неё тоже немного дрожали.
— Сильно ты её, Наташа, — негромко сказала она.
— Зато по делу, — отозвалась Оксана, не глядя на меня. — Она три часа всех нас здесь полоскала. Не только тебя. Каждую задела.
Юлия убрала ладони от лица и устало покачала головой.
— Про мать не надо было, — произнесла она. — Мать-то правда ни при чём. Это уже за гранью.
Я ничего не сказала. Просто взяла стакан и допила воду, которая весь вечер стояла передо мной. Тёплую, без вкуса, почти неприятную.
Через два месяца всё ещё помнилось слишком отчётливо.
Маргарита вышла из общего чата одноклассниц уже на следующий день после той встречи. Из восьми женщин, сидевших тогда за столом, пятеро мне написали. Трое промолчали.
Тамара позвонила спустя неделю. Рассказала, что Маргарита плакала почти до утра. Что теперь говорит общим знакомым, будто я человек жестокий, злой и бессердечный. Что простить меня она не сможет никогда.
А потом Тамара добавила ещё кое-что.
Мать Маргариты передала через Тамарину сестру всего два слова:
«Спасибо Наталье».
Без пояснений. Без подробностей. Просто так.
Сергей, когда я пересказала ему всё от начала до конца, долго молчал. Потом налил мне чай, сел напротив, покачал головой и спросил:
— Ну и как? Полегчало?
Я стояла у плиты. Чайник уже начинал шуметь. За окном быстро сгущались сумерки — мартовские вечера всё ещё короткие, темнело рано.
— Не знаю, — ответила я.
И это было честно.
Тридцать пять лет назад каждая из нас ждала от жизни чего-то большого, красивого, правильного. Никто из нас не получил ровно той судьбы, которую рисовал себе в семнадцать лет. Только одни приняли свою жизнь такой, какая она есть, и живут без притворства. А другие надевают чужую, как праздничное платье не по размеру, и бросают грязь в тех, кто невольно напоминает им правду.
Перешла ли я тогда черту?
Может быть.
А может, человек, который три часа подряд на людях называет чужую жизнь серой и никчёмной, должен быть готов к тому, что однажды ему тоже скажут правду о его собственной.