Она курила, прищурившись от резкого ветра, а ворот своей куртки подняла почти до самых ушей.
— Не принимай близко, — произнесла Тамара.
— Я и не принимаю, — ответила я и сама услышала, как фальшиво это прозвучало.
Тамара сделала глубокую затяжку. Потом покосилась на ресторанную дверь, из-за которой доносились приглушённые разговоры, смех и тонкий звон тарелок. Когда она заговорила снова, голос у неё стал совсем тихим.
— Ты в курсе, что у неё с мужем творится? С этим её Виктором. Он года два назад начал пить по-чёрному. Дело у него посыпалось: партнёр забрал деньги и исчез. А долги на Викторе остались. Один миллион двести восемьдесят тысяч грн. И закрывать их было нечем.
Я медленно повернула голову.
Тамара смотрела не на меня, а всё туда же — на дверь, будто боялась, что Маргарита сейчас выйдет и услышит.
— Откуда тебе это известно?
— Моя сестра живёт в одном подъезде с его матерью. Квартиры через стену. Там всё слышно: и скандалы, и рыдания, и как Виктор ночью посуду об пол колотит. Маргарита продала мамину квартиру. Помнишь ту двухкомнатную на Соборной? Мать её там почти сорок лет прожила. Так вот, продала за миллион грн, чтобы хоть часть долгов погасить. Теперь мать у неё ютится. В однокомнатной. Трое в одной квартире: она, мать и муж, к которому через день лучше вообще не приближаться.
Я не сказала ни слова.
Перед глазами всплыли те самые двадцать восемь снимков с Мальдив. И ни одного — с мужем. Десять дней за сто девяносто две тысячи грн. На какие деньги? На те, что остались после продажи квартиры её матери?
— Видела её кольца? — Тамара прижала окурок к холодному металлу перил. — Сестра говорит, настоящие украшения она давно в ломбард отнесла. А это всё — с рынка. Бижутерия. Обыкновенное стекло.
У меня перехватило дыхание. Не от жалости. От внезапной ясности.
Всё вдруг сложилось в одну картину, как будто в замке щёлкнул засов. Её тосты про смелых и успешных, фотографии, рассказы о том, как «Виктор прекрасно зарабатывает», — всё это оказалось не жизнью, а декорацией. Красиво нарисованным фасадом. Дверью, намалёванной прямо на глухой стене.
Но можно ли жалеть человека, который при восьми бывших одноклассницах три часа подряд топчет твою жизнь? За вечер она четырежды сказала вслух, что я никто. Повар — смешно. Дача — нищета. Грядки — тоска. Моя жизнь — серая и пустая. Четыре раза. Я считала.
— Пойдём, — тихо сказала Тамара. — Хватит мёрзнуть.
И мы вернулись в зал.
Маргарита уже наливала шампанское по новой. Бутылку она поставила возле себя и распоряжалась за столом так уверенно, словно праздник был устроен в её честь. Заметив меня, она тут же улыбнулась — широко, ослепительно, почти торжественно, будто несколько минут назад ничего не произошло.
— О, Наталья вернулась! Ну что, проветрилась? А мы тут с девочками про ремонт говорим. Я как раз рассказывала, как мы с Виктором квартиру переделывали. В ванной итальянская плитка, сантехника немецкая, проект дизайнер делал за тридцать две тысячи грн. Ну вы же сами понимаете, без профессионала сейчас никуда.
За столом никто не поддержал разговор.
Ирина молча крошила вилкой кусок торта. Оксана с таким вниманием рассматривала узор на скатерти, будто там был спрятан ответ на главный вопрос жизни. Остальные тоже отводили глаза. Но Маргариту чужое молчание никогда не останавливало. Она заполняла собой любую паузу, как вода заполняет трещину в стене.
Она повернулась ко мне и, не отводя взгляда, произнесла при всех:
— Наталья, я ведь правда не хочу тебя обидеть. Но тебе стоило бы присмотреться к людям, которые в жизни чего-то достигли. Без злости говорю. А не огрызаться из зависти. Зависть, знаешь ли, очень некрасиво выглядит. Особенно в нашем возрасте.
И вот тогда внутри меня что-то не треснуло и не щёлкнуло. Оно оборвалось. Как старая бельевая верёвка, на которую повесили слишком много мокрого тяжёлого белья.
Я ощутила, как пальцы сами сжали тонкую ножку бокала. Так крепко, что костяшки побелели.
Я стояла у стола и смотрела на женщин, с которыми тридцать пять лет назад сидела в одном классе. Мы делили на переменах бутерброды, списывали друг у друга домашние задания, мечтали о красивой взрослой жизни. У каждой всё вышло не совсем так, как представлялось в юности. У каждой были свои потери, компромиссы, усталость, маленькие радости. Но только одна из нас сейчас надела на голову корону из стекляшек и швыряла в остальных грязью, лишь бы никто не заметил, из чего эта корона сделана.
— Маргарита, — спокойно сказала я. — Можно задать тебе один вопрос?
Она вскинула брови.
Внимание ей нравилось. Это было видно по тому, как она тут же выпрямилась, расправила плечи и чуть подняла подбородок. Королева приготовилась выслушать подданную.
— Разумеется, дорогая. Спрашивай.
— Те успешные люди, у которых мне, по-твоему, надо учиться, — это кто? Те, кто продаёт квартиру собственной матери, чтобы расплатиться с долгами мужа? Один миллион двести восемьдесят тысяч грн, если я не ошибаюсь? Или сумма была другой?
Тишина рухнула на стол так резко, будто кто-то одним движением выключил звук во всём ресторане.
Маргарита побелела. Не покраснела от злости, не вспыхнула — именно побелела, от скул до самого подбородка, словно всё тепло разом вытекло у неё из-под кожи.
Я перевела взгляд на кольца на её пальцах.