— Что у меня? — переспросила я, хотя прекрасно поняла, к чему она клонит. — По-твоему, только грядки? Помидоры с огурцами?
Можно было проглотить это и промолчать. Наверное, так было бы разумнее. Но внутри уже что-то звенело от натяжения, будто верёвка, на которую навесили слишком много тяжёлого мокрого белья.
— Да, грядки, — спокойно сказала я и кивнула. — И ещё дом. Мы с Сергеем четыре года его поднимали. Почти каждые выходные туда мотались. Он доски таскал на стареньком фургоне, я раствор замешивала, стены красила, полы шкурила. Всё сами. Руками. Четыре года — это сто девяносто выходных, если посчитать.
Я положила ладони на скатерть. Обычные руки: ногти коротко срезаны, кожа загрубевшая, у большого пальца правой руки старая мозоль — от ножа, которым я ежедневно чищу и режу картошку вёдрами. А напротив лежали её пальцы: кольца, идеальный маникюр, гладкая кожа, будто она и горячей воды без перчаток никогда не касалась.
— На свою дачу я заработала сама, — добавила я. — А ты, Маргарита, за чей счёт летала?
Она чуть сузила глаза. Скулы на мгновение дрогнули — еле заметно, но я уловила. Потом Маргарита быстро справилась с собой и, будто меня больше не существовало, повернулась к Ирине:
— Ириночка, а ты за границей была?
Ирина отрицательно качнула головой. Оксана тоже. Юлия, помедлив, повторила их жест. И Маргарита прямо засияла. Выходило, за всем столом только она выбиралась куда-то дальше крымского побережья. Это явно её согрело: плечи расправились, подбородок поднялся, взгляд стал победным.
— Вот видите! — она широко развела руками. — Я же говорю: главное — не трусить. Нужно жить, девочки. Жить, а не пересчитывать каждую мелочь до последней копейки.
Я допила воду, медленно поставила стакан обратно. И заметила, что Маргарита опять вертит своё кольцо на безымянном пальце. Всё быстрее, нервнее — словно хочет стянуть его, а оно никак не поддаётся.
Или, может, само не желает сходить.
К сладкому вынесли торт. Официантка аккуратно разрезала его на восемь одинаковых кусочков и разложила по тарелкам. Маргарита поднялась, взяла бокал с шампанским и постучала вилкой по стеклу — звонко, празднично, почти как на свадьбе.
— Девочки, тост.
Все послушно потянулись к бокалам. Я тоже подняла свой, хотя в нём была простая вода. За весь вечер я так и не выпила ничего крепче.
— Я хочу сказать за тех из нас, кто не испугался настоящей жизни, — начала Маргарита торжественным голосом, каким обычно говорят ведущие на юбилеях. — Не просто существовать, не тащить на себе вечную лямку, не доживать от аванса до зарплаты, а именно жить. Широко. В удовольствие. С пониманием, что жизнь даётся один раз, и тратить её на серую повседневность — почти преступление.
И она посмотрела прямо на меня.
Не случайно, не мимоходом — в глаза. С той самой улыбкой, от которой внутри всё сжимается и твердеет, как ком земли. Потому что эта улыбка была красноречивее любых слов: «Серая — это ты. И мы обе прекрасно это понимаем».
За столом сразу стало глухо. Оксана уставилась в свой кусок торта. Ирина скомкала салфетку в ладони. Юлия откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.
Я опустила бокал на стол. Не отпила.
— Значит, я — серая? — спросила я негромко.
Без визга, без истерики. Но почему-то все тут же повернулись ко мне.
Маргарита вскинула брови:
— Наталья, ну что ты, я же не про тебя лично…
— Про меня, — перебила я. — Именно про меня. Ты весь вечер этим занимаешься. Повар — не престижно. Дача — смешно. Грядки — убожество. Три часа подряд, Маргарита. Я время засекала.
Она поставила бокал и сложила перед собой руки с таким видом, будто собиралась объяснять урок непонятливому ребёнку.
— Я никого не хотела задеть…
— Я, по-твоему, существую? — снова не дала я ей закончить. — Ты ведь так сказала: тянуть лямку, доживать. А я тридцать пять лет работаю. Каждый день. Сына поднимала, пока Сергей неделями был в рейсах, одна с маленьким ребёнком. Сейчас он в Киеве, программист в большой компании. Сам поступил, сам учился, без репетиторов, без знакомств, без чьей-то протекции. Дом мы построили. За всю жизнь я ни у кого не заняла ни одной копейки. Ни разу. И после этого ты сидишь здесь и рассказываешь мне, что я не живу?
Маргарита медленно покачала головой. На лице у неё появилось выражение снисходительного сочувствия — такое спокойное и терпеливое, что от него хотелось не спорить, а швырнуть чем-нибудь в стену.
— Наталья, я ведь не со зла. Просто согласись: можно же было прожить иначе. Ярче. Интереснее. Не обижайся, но…
— Ярче — это как? — спросила я, не отводя взгляда. — Как ты?
— Ну хотя бы, — Маргарита пожала плечами и снова села. — Да, хотя бы как я.
Бокалы так и остались стоять нетронутыми. Никто не чокнулся. Торт на тарелках начал подсыхать, крем тускнел под тёплым светом ламп.
Я поднялась. Взяла сумку со спинки стула и вышла на крыльцо.
Снаружи пахло мартом: мокрым снегом, холодным асфальтом и выхлопами машин, проезжавших по улице. Я положила ладони на железные перила. Металл обжёг пальцы ледяным холодом, и это почему-то помогло. Боль снаружи отвлекала от того, что жгло внутри — тяжёлого, едкого, как дым от сырых дров, от которого слезятся глаза.
На крыльце стояла Тамара. Близкими подругами мы с ней не были, просто жили в одном районе и изредка пересекались у кассы в магазине.