— Чек у неё, видите ли, — Антон усмехнулся зло, почти сквозь зубы. — Два года жила здесь, ни о чём не думая. Считай, стиралка в счёт проживания.
— Это ты жил на готовом, — ответила я уже спокойно. — Моя зарплата уходила на продукты и коммуналку, а твоя — на вклад. Ты сам в четверг всё вслух перечислял.
Он помолчал, потом прищурился:
— И всё это из-за чего? Из-за перстня?
— Он на блюдце лежит, возле мойки. Можешь забрать.
— Оставь. Подарок всё-таки.
— Я в понедельник относила его мастеру, — сказала я. — Латунь. Стекляшка на клею. Пробы нет вообще.
Антон даже лицом не дрогнул.
— К какому ещё мастеру?
— В «Пассаже», возле эскалатора. К тому самому, который когда-то предлагал мне замуж. У него тогда было серебряное кольцо. И он честно сказал: серебро.
— А-а, вот оно что, — протянул Антон. — Старый ухажёр объявился. Быстро ты сориентировалась.
— Ты трижды называл его золотым, — сказала я. — А в понедельник вечером я спросила ещё раз. Специально.
— Значит, проверку устроила?
— Ты ведь тоже меня проверял, — ответила я. — Даже испытательный срок назначил.
— Мать сболтнула, а ты сразу поверила. — Он костяшкой пальца постучал по дверному косяку. — Ты за меня выходить собиралась или за пробу на кольце?
— За тебя, — сказала я. — Поэтому и ухожу.
Роман с напарником уже подхватили машинку.
— Мужчина, пропустите, — сказал Роман. — Тут шестьдесят килограммов, нам бы не застрять.
Антон отступил в сторону. Машина медленно прошла мимо него, выехала в прихожую, а потом исчезла на лестничной площадке.
— Ну и езжай к мамочке на раскладушку, — бросил он мне вслед. — Ключи кинешь в почтовый ящик. Мне на смену пора.
Дверь он закрыл сам. Плотно, сухо, как закрывают не за близким человеком, а за случайным посетителем.
Я осталась одна среди этой квартиры, где ещё вчера вроде бы должна была жить дальше. В ванной на полу остался светлый прямоугольник — место, где стояла машинка. Вокруг него серой каймой тянулась двухлетняя пыль, сбоку валялся пластиковый колпачок от порошка. Я сходила на кухню, взяла блюдце с кольцом и поставила его прямо в центр пустого квадрата.
Потом долго стояла у раковины и мыла руки. Зелёная полоска на пальце никуда не исчезала, сколько я ни тёрла кожу мылом. И впервые за эти дни мне стало совершенно безразлично, заметит её кто-нибудь или нет.
Ключи глухо звякнули, упав на дно почтового ящика. Роман ждал меня у фургона.
— Тёща сказала везти на Киевскую, к Алёне, — сообщил он. — Ключи оттуда у вас?
— Нет, Роман. Поедем на Будівельників. К маме.
Он посмотрел на меня с сомнением.
— Так у неё же старая пятиэтажка. Вторую стиралку она туда не воткнёт.
— Знаю.
Мама открыла только после третьего звонка. Сначала увидела грузчиков и машинку, потом уже меня.
— Это ещё что такое?
— Стиральная машина, мам.
— У меня своя имеется.
— Пусть пока в коридоре постоит.
— А Антон где? — спросила она.
— Антона больше нет.
Роман с напарником с трудом протиснули машинку в коридор. Поставили боком между вешалкой и старым зеркалом, потому что иначе дверь в ванную не открывалась. Мама молчала, пока мужчины возились, расплачивались со мной и уходили. Только когда за ними закрылась дверь, она повернулась ко мне.
— Сорок шесть лет, — сказала она тихо и зло. — С сумками, со стиральной машиной — обратно к матери. Что я Юлии скажу? Я уже блузку купила.
— Скажи, что свадьбы не будет.
— Из-за колечка, значит? — Мама всплеснула руками. — Не пьёт, руку не поднимает, жильё своё. Я терпела — и ты бы потерпела. Сначала стерпится, потом привыкнется.
— Ты тридцать четыре года терпела, мам. Привыклось?
Она не ответила. Только взяла телефон с тумбочки.
— Я ему сейчас сама наберу. Скажу, что ты погорячилась. Он не злопамятный, отойдёт.
— Позвонишь — я сегодня же уеду на Киевскую, — сказала я. — Мне там комнату обещали.
Мама посмотрела на меня, потом медленно положила телефон экраном вниз. Ушла в свою комнату и закрыла дверь.
Раскладушку я вытащила с балкона. Поставила в большой комнате, рядом с сервантом. На Киевской, конечно, было бы удобнее: там никто не поджимал бы губы, не вздыхал бы над моим возрастом и не мерил бы мою жизнь чужими ожиданиями. Но я всё равно осталась не из-за экономии. Просто не хотела, чтобы за стеной была пустая тишина.
За стеной мама переставляла стул, открывала шкаф, закрывала ящик — и молчала.
Так она молчала девять дней.
На десятый день в ателье вошёл Кирилл. Положил на стойку пакет и сказал Ирине:
— Брюки укоротить. Три пары. Мне к Марине.
Ирина посмотрела на него поверх очков, потом перевела взгляд на меня и ушла в подсобку, хотя прекрасно было видно, что дел у неё там никаких.
Я поставила Кирилла на подиум, где обычно кружатся невесты перед примеркой, и присела у его ноги с булавками.
— След на пальце прошёл, — сказал он сверху.
— Прошёл.
— И кольца нет.
— Оставила там, где получила.
Он помолчал, пока я подкалывала первую штанину. Потом дождался, когда я перейду ко второй.
— Я тогда, в мастерской, ничего спрашивать не стал, — произнёс он. — Ты была с кольцом. А теперь спрошу. Девять лет назад ты сказала, что всё это несерьёзно, и я отошёл. Не стал спорить. Зря. Я хочу попробовать снова, Марина. По-настоящему.
Я не сразу подняла голову.
— Я сейчас живу у мамы на раскладушке. В коридоре стоит стиральная машина. Мама со мной почти не разговаривает.
— Вашу раскладушку я уже однажды ремонтировал, — сказал Кирилл. — У неё слева пружины вылетают.
— Кирилл, я больше не хочу ничего заслуживать, — сказала я. — Ни кольца, ни права сидеть за общим столом.
— У меня и заслуживать-то нечего, — ответил он. — Однокомнатная на Заречной и будка у эскалатора. Всё как есть, без витрины.
Я воткнула последнюю булавку. Он стоял неподвижно и смотрел на меня сверху вниз, ожидая ответа.
— Скажешь «нет» — заберу брюки как есть, — добавил он.
— Приходи в четверг, — сказала я. — Одну пару успею сделать.
К августу Кирилл успел починить у мамы раскладушку, защёлку в ванной и замок на входной двери. Мама называла его исключительно «этот» и ни разу не предложила чая.
— Денег я не дам, — предупреждала она каждый раз.
— Я и не прошу, Валентина Андреевна, — спокойно отвечал он и шёл за табуреткой.
За всё лето Антон написал один-единственный раз: «Верни машинку нормально». Я сообщение оставила без ответа.
В августе Ирина встретила его на рынке. Он шёл рядом с женщиной в белой панаме. Впереди Наталья Павловна выбирала крышки для банок, а сумки за ней несла как раз эта новая женщина. На пальце у неё, сказала Ирина, поблёскивало раздвижное кольцо.
В последнюю августовскую субботу Кирилл стоял на табуретке и прикручивал петлю к дверце серванта. Эта дверца скрипела столько, сколько я себя помнила. Я держала на ладони маленькие шурупы.
— Марина, — сказал он, не поворачиваясь. — Выходи за меня.
Шурупы у меня в руке тихо звякнули.
— Кольца у меня нет, — продолжил он. — То, старое, ты вернула, я его не взял. Где оно теперь — понятия не имею.
— А квартира у него хоть своя? — донёсся из кухни мамин голос.
— Своя, Валентина Андреевна, — ответил Кирилл. — Однокомнатная. На Заречной. Маленькая.
— Опять в чужие стены, — сказала мама.
И тут я вдруг поняла: за всё лето Кирилл не подарил мне ничего. Ни букета, ни украшения, ни обещаний красивой жизни. Просто рядом с ним переставало скрипеть, заедать, болтаться и съезжать набок.
Я открыла сервант. Дверца пошла мягко, без единого звука. С верхней полки достала жестяную коробку, отодвинула спичечные коробки и вынула булавку с нанизанным на неё кольцом.
— Мама сохранила, — сказала я.
— Серебро всё-таки, — буркнула мама и нарочно громко загремела кастрюлей.
Кирилл спустился с табуретки, взял кольцо и повернул его к окну.
— Потемнело, — сказал он. — Сейчас приведу в порядок, это на минуту.
Расписаться мы решили в сентябре, в субботу. Мама сообщила, что именно в этот день будет у Юлии на даче.
Стиральная машина до сих пор стоит в мамином коридоре под покрывалом. Куда её перевозить, мы с Кириллом пока так и не решили.
Может быть, я и правда поспешила. Уже второй раз за одно лето.
Но кольцо я ношу с августа. И палец под ним чистый.