— В воскресенье, — продолжил он, — сразу после росписи. У мамы на даче. Человек четырнадцать выйдет: мама, Галина с Денисом, Вадим с Верой, тётя Лариса, крёстный со своими.
— А мои кто?
— Твоя мать. Прикатит электричкой и шестичасовой обратно поедет, ночевать ей там всё равно негде.
— Я хочу Ирину позвать.
— Ирину не надо, — отрезал Антон. — У неё язык как бритва, маме потом плохо будет.
— А готовить кто будет? — уточнила я.
— Ты, конечно. С пятницы начнёшь. Мама скажет, что именно. Ресторан не нужен: ещё не хватало посторонних людей кормить.
Он поставил очередную галочку и спустился ручкой ниже.
— В сентябре поедем под Одессу, на базу, с Вадимом и Верой. Будет вроде свадебного путешествия. Лиман, тишина, воздух. Мы с Вадимом на воду, вы с Верой по хозяйству. Рыбу почистишь — закоптим.
— Дальше.
— Дальше живём, как жили. Твоя зарплата — на еду и коммуналку, моя — на вклад. Через год мотор куплю.
— Вклад на кого оформлен будет?
— На меня, а на кого ещё? Одна уже ушла от меня с золотом и половиной гаража. Во второй раз я поумнее.
На листке появилась ещё одна отметка.
— И мама зимой у нас поживёт, — добавил Антон. — На даче ей печку топить тяжело, а ты всё равно вечерами дома сидишь, шьёшь.
— Это тоже в смете?
— Это в примечаниях. — Он перевернул лист. — Теперь расходы. Свадьбу широко не тянем: я в этом месяце эхолот взял. Двадцать пять тысяч гривен. Зато теперь дно как на экране, каждая коряга видна.
Я опустила глаза на свою руку. За три дня кольцо успело потускнеть, а камешек в нём сидел чуть набок.
— Да нам особо и покупать нечего, — рассуждал Антон. — Холодильник есть, стиральная машина есть.
— Стиральную машину покупала я.
— Ну покупала. Стоит-то она у меня.
— Антон, ювелирный на Киевской давно закрыли. Там теперь пиво разливают.
Он даже ручку из пальцев не выпустил.
— Значит, на Харьковской брал. Какая разница? Золото оно и есть золото.
Я забрала у него ручку, снова развернула листок и в левом столбике, под крёстным, вписала две строки: «Мама, с ночёвкой. Ирина».
— Либо они в списке, — сказала я, — либо меня за этим столом не будет.
Антон сперва уставился на бумагу, потом поднял глаза на меня.
— Ты чего сейчас заводишься? Нормально же разговаривали.
— Я не завожусь. Я дописываю.
— Ирину посажу с краю, — после паузы сказал он. — А твоя мать на веранде ляжет, там раскладушка есть.
Смету он аккуратно сложил вчетверо и сунул в нагрудный карман. В пятницу, как и было приказано, я замариновала мясо.
В субботу я вышла из трёхчасовой электрички в Умани. Сумка на колёсиках подпрыгивала по щебню, внутри в кастрюле плескалась свиная шея в маринаде.
Наталья Павловна ждала меня у калитки и первым делом протянула фартук.
— Наконец-то добралась. Сначала окна вымой, пока за стол не сели. Мясо я сама на шампуры надену, а жарить потом станешь.
— Здравствуйте, Наталья Павловна, — сказала я.
— Здравствуй, здравствуй. Ведро под крыльцом, газеты на подоконнике.
Антон возле сарая демонстрировал Денису, мужу Галины, свой эхолот. Он бережно протёр экран специальной салфеткой, уложил прибор в поролон и защёлкнул коробку на оба замка. Увидев меня, махнул издали рукой.
Я вымыла два окна на веранде, потом встала у мангала. К пяти все расселись: Наталья Павловна — во главе стола, справа от неё сын, напротив — её племянница Галина с Денисом. Я носила из кухни тарелки и миски.
— Ну-ка, покажи колечко, невеста, — попросила Галина.
Я протянула руку через стол. Галина взяла мои пальцы, повертела и отпустила.
— Ничего. Блестит.
— Антон у меня хозяйственный, — сказала Наталья Павловна, подкладывая Денису салат. — Я ему сначала говорила: возьми бабушкино, с рубином, оно в шкатулке лежит. А потом подумала: нет, до росписи не давай. И после росписи годик подожди. Одна уже с нашим золотом ушла.
— Мам, — глухо сказал Антон.
— А что «мам»? Правду говорю. Я ему сказала: купи пока что-нибудь попроще, в интернете их полно. А там посмотрим, как себя покажет.
— Испытательный срок, — хмыкнул Денис. — Как у нас на складе.
— И правильно, тёть Наташа, — поддержала Галина. — Нынче невесты такие пошли, глаз да глаз.
Я стояла рядом со столом с миской огурцов в руках, в чужом фартуке. Значит, в этой семье настоящее золотое кольцо было. Лежало себе в шкатулке за стеной. А мне купили другое — временное, проверочное. И решили это они вдвоём, мать с сыном, ещё до того понедельника. Интересно, сколько всего они уже успели решить без меня?
— Марин, не стой столбом, — сказал Антон. — Неси шампуры, остынет.
Я поставила миску на стол. Развязала фартук, сняла его через голову и повесила на спинку Антонова стула.
— Шампуры сам принеси, — ответила я. — Я сегодня гостья. Всё-таки моя помолвка.
Я села рядом с Галиной и налила себе компота.
— Ишь ты, — протянула Наталья Павловна. — Гостья.
Денис сразу перестал смеяться. Антон немного посидел, глядя в тарелку, потом молча поднялся и пошёл к мангалу.
Назад мы ехали вдвоём, на его машине. До самой трассы он не произнёс ни слова.
— Ты меня перед матерью выставила, — наконец сказал он, когда колёса выехали на асфальт.
— А она меня перед Галиной.
— Она пожилой человек. Сказала не подумав.
— Кольцо с рубином правда лежит в шкатулке? — спросила я.
— Лежит. И никуда не денется. Покажешь себя — получишь. Я разве против?
— А это тогда что? — Я подняла руку.
— И это золото. Просто лёгкое. Сколько можно про одно кольцо, Марина?
Я отвернулась к окну. За стеклом тянулись дачные участки, и почти в каждом третьем дворе кто-то мыл окна.
В воскресенье я поехала к маме на Садовую. Она открыла дверь в новой бирюзовой блузке, с блёстками по воротнику.
— На свадьбу купила, — сообщила мама вместо приветствия. — Юлии уже показывала. В груди тянет, переставь пуговицу.
Я достала из серванта жестяную коробку из-под печенья. Мама хранила в ней нитки, иголки и пуговицы ещё с семидесятых: всё по цветам, в маленьких спичечных коробках.
— Мам, кольцо не золотое.
— Какое кольцо?
— Моё. Латунь и стекляшка. А настоящее у них в шкатулке лежит, бабушкино. Его мать вчера при гостях сказала: дадут, когда я себя покажу.
— Ну и покажешь. Тебе трудно?
— Мам.
— Что «мам»? Не пьёт, не бьёт, жильё своё. Что тебе ещё в сорок шесть лет нужно — принц на белом коне? В твоём возрасте, Марина, уже не перебирают. В твоём возрасте берут, что дают, и спасибо говорят.
— Он мне соврал. Три раза подряд.
— Твой отец мне тридцать четыре года врал, что на рыбалке. Я с ним всю жизнь прожила, он мне за всё время одни тапки подарил. И ничего.
— Вот именно, мам. Ничего.
Она поджала губы и начала расстёгивать блузку, а я стала рыться в коробке, подбирая катушку в тон. На самом дне, под спичечными коробками, лежала английская булавка. На ней висело кольцо — тонкое, серебряное, давно почерневшее.
— Это что? — спросила я.
— От паяльщика твоего, — сказала мама. — Ты же велела вернуть, а он не взял. Сказал: пусть у вас лежит. Девять лет уже лежит.
Паяльщиком мама называла Кирилла. Он был ювелиром, чинил чужие цепочки в подвале на Владимирской. Это кольцо он сделал сам, принёс зажатым в кулаке, без коробочки и ленточек, и попросил меня выйти за него замуж.