— В субботу приедете, по-семейному отметим. Марина, мясо с пятницы замаринуй: три килограмма шеи, лук и уксус не забудь. И окна на веранде домоешь, два стекла после прошлого раза остались, — распорядилась Наталья Павловна из телефона.
— Я в субботу до двух в ателье, — сказала я, глядя на Антона.
— Значит, после двух и доберёшься. Антон подождёт.
— Не выйдет, мам, — спокойно ответил он. — Я утром поеду, лодку надо посмотреть. Марина на электричке приедет.
Он поднял большой палец, будто показывал: видишь, как всё удачно устроено.
— Ну на электричке так на электричке, — согласилась будущая свекровь. — Только сумку на колёсиках возьми, Мариночка. Мясо тяжёлое.
Я записала на обратной стороне старой квитанции: шея — три килограмма, лук, уксус. Потом пошла к раковине домывать тарелки. Кольцо с пальца снимать не стала — слишком уж хотелось видеть его на руке.
— Осторожнее с ним, — крикнул Антон из комнаты. — Всё-таки вещь на всю жизнь.
А началось всё десятью минутами раньше. Антон убрал звук у телевизора и поставил передо мной на кухонную клеёнку маленькую красную коробку. Она легла между хлебницей и моими очками.
— Ну что, Марина, — сказал он деловито. — Третий год вместе живём. Пора уже нормально расписаться, по-человечески.
Я вытерла ладони полотенцем и открыла коробочку. Внутри лежало кольцо: жёлтое, яркое, с прозрачным камушком. Никогда прежде мне не дарили ничего в такой коробке.
— Красивое, — только и смогла произнести я.
— Так надевай. Чего на него смотреть? — сказал жених.
Минуту назад он ещё был просто Антон.
Я нацепила очки. Левая дужка у них болталась ещё с зимы, поэтому голову приходилось чуть наклонять, иначе они сползали на нос. Кольцо оказалось великовато. Снизу ободок был разрезан, а края заходили один на другой.
— Оно регулируется, — пояснил Антон. — С размером попробуй угадай. А это хоть на какой палец. Поджала — и порядок.
— Это золото? — спросила я.
— Конечно, золото. В ювелирном на Киевской покупал. — Он посмотрел на мои очки и поморщился. — Ты бы их хоть скотчем замотала. Смотреть невозможно.
Я сжала ободок, кольцо село плотнее, и камень поймал свет от кухонной вытяжки. Я поворачивала ладонь то так, то иначе и вдруг рассмеялась — сама не поняла, от чего именно.
— Я всё обдумал, — продолжил Антон. — Квартира есть. Ты хозяйственная. Мама к тебе уже привыкла. Чего тянуть?
— А ты ко мне привык? — спросила я.
— Так я об этом и говорю.
— Тогда давай распишемся.
Он кивнул так, будто на рабочем совещании закрыл очередной пункт, и взял телефон, чтобы открыть календарь.
— Значит, делаем так. На этой неделе подаём заявление. Через месяц расписываемся. Во вторник.
— Почему именно во вторник?
— В будни можно без торжественной части. Зашли, расписались в кабинете и вышли. А в субботу у меня открытие сезона, я этого полгода ждал.
— Антон, я во вторник работаю.
— Отпросишься на час. Мы же не в космос летим.
— А гости?
— С гостями я сам разберусь. Смету накидаю к четвергу, сядем, посмотрим.
Он загибал пальцы: заявление, вторник, смета. А я смотрела на камень и думала, сколько ткани понадобится на юбку в пол.
— Мне надо успеть с платьем, — сказала я. — Месяц на свадебное платье — это совсем впритык.
— Какое ещё платье, Марин? Не шей. Один раз наденешь. Иди в синем, оно нормальное.
Один раз наденешь. Я сняла очки и положила их на красную крышечку.
— Платье будет, — ответила я. — Я двадцать два года чужим невестам подолы подшиваю. Себе уж сошью.
— Шей, — сказал Антон и снова включил звук у телевизора. — Только ткань бери из своих запасов.
Я достала из рабочей сумки сантиметровую ленту и прямо на кухне сняла с себя мерки: грудь, талию, бёдра. Антон уже смотрел в экран.
Потом он набрал мать и включил громкую связь.
— Мам, всё. Она согласна.
— Ну и слава богу, — отозвалась Наталья Павловна. — Ты то взял? То, про которое мы говорили?
— То, мам.
Я решила, что речь о камне. Наталья Павловна любила всё блестящее.
— Правильно. Расписываетесь во вторник, как и хотели? В субботу не надо, там толпа.
Значит, про вторник она знала раньше меня. Я придвинула к себе сахарницу и принялась ровнять в ней ложку.
— Мариночка, поздравляю тебя, — сказала она. — Ты что молчишь? Радуешься?
— Радуюсь, Наталья Павловна, — ответила я.
И это было правдой.
К четвергу кожа под кольцом позеленела.
В четверг в нашем ателье была финальная примерка. Девушка лет двадцати трёх забирала платье к субботе. Она стояла на подиуме перед большим зеркалом, а я сидела у её ног на корточках, закалывала булавками низ и выравнивала подол.
— Ой, — вдруг сказала невеста сверху. — У вас тоже такое, раздвижное!
Я подняла голову и увидела, что она смотрит на мою руку.
— Мы такие подружкам на девичник заказывали на маркетплейсе, — продолжила она. — По сто гривен, там их целая страница была. Только у вашего камень побольше.
Ирина за стойкой приёмки перестала щёлкать калькулятором.
— Это помолвочное, — сказала я.
— Ой… — Девушка покраснела до самых ключиц. — Простите. Я, наверное, перепутала.
Я воткнула последнюю булавку и поднялась с колен. Утром я заклеила палец пластырем телесного цвета, но он съехал, и зелёное пятно всё равно выглядывало.
Когда за клиенткой закрылась дверь, Ирина вышла из-за стойки, взяла меня за запястье и подвела к лампе с лупой. Под ней мы обычно распарывали потайные швы.
— За сто гривен? — сказала она. — Я колготки дороже покупаю.
— Она ошиблась, Ир. Антон сказал, что брал в ювелирном на Киевской.
— На Киевской ювелирный уже третий год как закрыт. Там теперь разливное пиво.
Я молчала. Ирина повернула мою ладонь ребром к свету.
— Пробы нет. Палец красит. Камень приклеен, видишь, сбоку клей выступил. Это латунь, Маринка.
— Может, его самого обманули.
— Кто обманул? Разливное пиво?
Она отпустила мою руку и показала свою. На безымянном пальце у неё было широкое тёмное кольцо без камня. Я видела его сотню раз, но никогда не спрашивала о нём.
— Мой мне в восемьдесят шестом вот это принёс, — сказала Ирина. — Сам на заводе выточил. И сразу честно сказал: медное, Ирина, на золотое пока денег нет. У меня от него летом палец тоже зелёный. Только я знаю почему. А твой сказал: золото. Разницу чувствуешь?
— Чувствую.
— Нет, не чувствуешь. Мой был бедный, но не врал. А твой не бедный. Он просто решил, что ты дура и не заметишь. А если заметишь — проглотишь.
— Он не жадный, Ир. Он просто привык считать.
— Вот он тебя и посчитал.
Она вернулась за стойку и уже оттуда, не поднимая глаз, добавила:
— Отнеси в «Пассаж». На втором этаже, возле эскалатора, мастер сидит: часы чинит и золото смотрит. Я ему мамин будильник носила. Мне не веришь — пусть он скажет.
— Схожу, — пообещала я.
Но в тот день никуда я не пошла.
Вечером Антон принёс смету. Листок в клетку был расчерчен на два столбика. Он разгладил бумагу ладонью возле моей тарелки и постучал по ней ручкой.
— Смотри внимательно. Я всё расписал как положено, чтобы потом без обид.
— Читай, — сказала я. — Я без очков.
Антон провёл пальцем по первому пункту и начал:
— Праздновать будем в выходной, после росписи.