Чем снова участвовать в этом неприятном и унизительном спектакле.
Дмитрий некоторое время молчал. Потом достал из принесённого пакета апельсин, покрутил его между пальцами, будто рассматривал, и снова опустил обратно.
— Ну, раз тебе легче просить у подруг, тогда так и делай, — произнёс он наконец. — Я ведь тебя не заставляю. Ты обратилась ко мне — я помог. Не отказал же. А то, что я не привык разбрасываться деньгами без причины, так это, извини, не жадность. Может, я просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя должной. У нас ведь всё честно.
Полина коротко усмехнулась. Честно. В этом слове для неё вдруг уместилось слишком многое: его дочь-студентка, за чью учёбу, одежду и развлечения он платил без лишних разговоров; его новая машина, купленная всего месяц назад; его планы на отпуск у моря с приятелями. И её собственная реальность: ипотека, рассрочка за стиральную машину, стоптанные туфли, которые она носила уже третий сезон подряд, и дети, которым каждый день нужно было есть, учиться, расти.
— Спасибо, — тихо сказала она, забирая со стола конверт. — Я возьму.
Дмитрий кивнул, и по его лицу пробежало заметное облегчение. Он, кажется, решил, что разговор закончен и неприятность благополучно сгладилась. Поднялся, подошёл к ней, положил руки ей на плечи.
— Вот и хорошо. Только не надо больше обижаться на пустом месте. Я же всё понимаю. Давай лучше чаю выпьем, и я поеду. Мне ещё в офис нужно заскочить, документы забрать.
— А дети? — Полина мягко, но решительно высвободилась из его рук и отошла к окну. — Они ведь ждали тебя. Марк с утра спрашивал, приедешь ты или нет. Ты мог бы приехать пораньше, хотя бы ненадолго выйти с ним во двор.
Дмитрий снова тяжело выдохнул, уже не скрывая усталого раздражения.
— Полина, ну зачем ты опять начинаешь? Я же не могу разорваться на части. У меня работа, дела, обязательства. Я приехал, как только получилось. Всё бросил, сел в машину и примчался. Неужели это так трудно понять? И вообще, я не обязан каждые выходные проводить с твоими детьми. Я к ним нормально отношусь, ты же знаешь. Но я им не отец, в конце концов.
Эти слова ударили её так резко, будто кто-то толкнул в грудь. Полина на секунду прикрыла глаза, стараясь не дать слезам вырваться наружу. Веки защипало предательски и больно. Она ведь не требовала, чтобы он становился детям отцом. Она просила всего лишь внимания. Немного тепла. Немного присутствия. Но даже это он воспринял как покушение на свою свободу.
— Да, ты не их отец, — произнесла она медленно, всё ещё стоя к нему спиной. — И, наверное, никогда им не станешь. Потому что для этого мало привозить шоколадки и апельсины. Нужно быть готовым делить не только приятные минуты, но и трудности. А ты, Дима, умеешь появляться рядом только тогда, когда это удобно тебе.
Он не стал отвечать. Полина услышала, как он прошёл в прихожую, как зашуршала куртка, как щёлкнула молния. Она ждала, что он всё-таки скажет ещё хоть что-нибудь: возразит, извинится, попробует объясниться. Но он лишь негромко бросил:
— Позвоню потом. Отдохни.
Дверь за ним закрылась.
Полина ещё долго стояла у окна и смотрела, как его машина выруливает со двора. В голове стучала одна-единственная мысль: он уехал, а конверт остался. Как всегда. Вместо поддержки, вместо плеча, вместо участия — конверт на столе. Его удобный способ закрыть чужую боль.
Вечером от Дмитрия пришло короткое сообщение: «Как ты?» Она написала в ответ: «Нормально». После этого он больше ничего не прислал. А на следующий день жизнь привычно потянула её за рукав: родительское собрание в школе, магазин, ужин, домашние задания. Кира никак не могла разобраться с алгеброй, Марк спотыкался на чтении и злился на каждое длинное слово.
Полина легла, но уснуть не смогла почти до трёх ночи. Дети давно разошлись по своим комнатам, за окном постепенно стихли голоса и шум машин, а настенные часы равнодушно отмеряли минуты её бессонницы. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и снова и снова возвращалась к их разговору.
Чем дольше она думала, тем отчётливее понимала: дело вовсе не в деньгах. Не в сумме, не в конверте и даже не в продуктах. Самым болезненным было то, что он вынуждал её просить. Снова и снова признавать свою слабость, свою зависимость, своё бессилие. Будто она обязана была каждый раз доказывать, что действительно не справляется, что ей правда тяжело, что без его помощи она не вытянет. А потом он, словно великодушный хозяин, вручал ей деньги и снимал с неё унижение ровно настолько, насколько ему самому было удобно. После чего спокойно возвращался в свой тёплый, чистый дом, где никто не требовал от него присутствия, не спрашивал, почему его нет рядом в трудную минуту.
Утром Полина проснулась с ясным и твёрдым решением. Больше она не хотела устраивать эти унизительные танцы вокруг его кошелька. Не хотела объяснять, почему среди недели не хватает на продукты. Не хотела слушать наставления о планировании бюджета от человека, который никогда не считал последние гривны до зарплаты. Не хотела ждать воскресенья так, будто ждёт подаяния, и снова чувствовать вину за то, что осмелилась вслух сказать о своих проблемах.
Весь день она носила это решение в себе, словно тяжёлый камень. Дождалась вечера, когда дети занялись своими делами: Кира сидела в наушниках, уткнувшись в тетрадь, а Марк в своей комнате собирал конструктор и что-то тихо бормотал себе под нос. Полина взяла телефон и набрала номер Дмитрия.
Гудки тянулись долго. Она уже решила, что он не ответит, но после пятого в трубке наконец раздался его голос — сухой, деловой и слегка раздражённый, словно её звонок оторвал его от чего-то куда более важного.
— Да, слушаю.
— Привет. Нам нужно поговорить, — сказала Полина. — Серьёзно.
Он выдержал короткую паузу. На заднем плане слышался ровный гул, похожий на работающий двигатель. Вероятно, он был за рулём.
— Я еду. Может, позже?
— Нет, не позже. Это недолго. Ты можешь хотя бы остановиться?
В ответ послышался раздражённый вздох, затем щёлкнул поворотник, и шум дороги стал глуше. Видимо, Дмитрий съехал к обочине.
— Всё, остановился. Что произошло? Опять деньги?
В его интонации уже звучала скука человека, который заранее уверен, о чём пойдёт разговор, и заранее приготовился защищаться.
— Да, деньги, — спокойно ответила Полина. — Но не так, как ты сейчас подумал. Я хочу предложить вариант, который устроит нас обоих.
— Вариант? — он невесело усмехнулся. — Ну давай, удиви.
Полина глубоко вдохнула. Она весь день мысленно повторяла эти слова, стараясь подобрать тон без истерики, без упрёков, без дрожи. Теперь ей нужно было просто произнести их.
— Я больше не собираюсь просить у тебя деньги. Вообще. Ни на продукты, ни на коммуналку, ни на детей. Мне надоело каждый раз оправдываться и докладывать, куда ушла моя зарплата. Поэтому предлагаю так: первого числа каждого месяца ты переводишь мне двадцать тысяч гривен. Без напоминаний, без моих просьб, без сцен и унижения. Для тебя это не та сумма, из-за которой ты обеднеешь. А для меня — возможность спокойно дотянуть до зарплаты и не думать, чем завтра кормить детей. Если для тебя это слишком, скажи прямо. Тогда я не возьму у тебя больше ничего. Лучше попрошу в долг у Оксаны или найду подработку, чем снова буду чувствовать себя виноватой за то, что прошу у собственного мужчины какие-то копейки.
На этом Полина оборвала свою речь.