Однажды вечером, задержавшись за бумагами, он вдруг сильно закашлялся, и это её испугало. — Тебе нужно к врачу, — сказала она. — Некогда, — ответил он. — Время найдётся, — твёрдо возразила она, и в её голосе впервые прозвучала не просьба подчинённой, а искренняя забота.
Это был приказ.
Он подчинился.
Спустя неделю он, запинаясь, предложил: — Может, переедешь ко мне?
У меня большой дом.
Он пустует. — Нет, — ответила она. — Рано ещё.
Но после работы она осталась на ужин.
Он сварил пельмени, которые получились ужасно разваренными и без соли.
Они сидели за столом молча, и это молчание уже не было враждебным, а стало общим.
Однажды в тратторию влетела шумная компания, и один из гостей, слегка выпивший, начал приставать к Ольге.
Она обычно сама справлялась с такими ситуациями, но не успела даже открыть рот, как между ней и мужчиной возник Владимир Викторович.
Он не кричал и не угрожал.
Просто посмотрел.
Его холодный и спокойный взгляд заставил наглеца смущённо извиниться и отойти. — Спасибо, — сказала потом Ольга. — Это моя работа, — коротко ответил он, но уголок его рта дрогнул в едва заметной улыбке.
Наступила осень.
Дожди стали идти чаще.
Ольга однажды пришла на работу с насморком.
Владимир Викторович, нахмурившись, молча поставил перед ней таблетки и чашку горячего чая. — Выпей и иди в кабинет, поспи час.
Я сам покрою зал.
Это было первое проявление заботы, в котором не чувствовалось ни вины, ни обязанности.
Просто забота.
В тот вечер, закрываясь, он сказал, глядя куда-то мимо неё: — Говорят, в больнице нужна платная операция.
Для сердца.
Денег хватит.
Но… если что, траттория твоя.
Документы я оформил.
Она оцепенела. — Что значит «оформил»?
Я не хочу твою тратторию! — Он тихо ответил: — Она не моя.
Она наша.
Построена из тоски по тебе.
А теперь… она должна стать для тебя
опорой.
Про всякий случай.
Вдруг Ольга вдруг осознала, что этот мрачный, замкнутый человек, её отец, всё это время не просил прощения.
Он пытался её обеспечить.
Защитить.
Так, как мог.
Деньгами, бумагами, тихой готовностью уйти, чтобы не мешать. — Операцию сделаешь, — сказала она, и голос её прозвучал так же, как когда-то мать, принимая важное решение. — А траттория… траттория — мы будем вести вместе.
Пока не научусь.
А потом, возможно, и я своё дело открою.
Дочернее предприятие.
Он посмотрел на неё, и в его глазах появились новые чувства.
Не боль и не вина.
Смутная, робкая надежда. — Дочернее… — повторил он. — Звучит неплохо.
Он не превратился в отца мгновенно.
Не стал тем героем из сказок, которого она тайно ждала в детстве.
Он остался Владимиром Викторовичем — строгим, немного грубым и молчаливым хозяином траттории.
Но теперь, когда она накрывала столик у окна, а он за стойкой пересчитывал выручку, их взгляды иногда пересекались.
И в этом молчаливом контакте таилось нечто важное.
Общая утрата.
Общая вина.
И тонкая, хрупкая, словно первая наледь, нить того, что, возможно, когда-нибудь станет семьёй.
Она была чужой, пришедшей с улицы.
Он — чужим, всю жизнь носившим свою тайну как броню.
Но в их жилах текла общая кровь.
И этого оказалось достаточно для начала.
Для тихого, трудного и ежедневного чуда — взаимного узнавания.
