Глупость и гордость.
Я отправился на заработки на месяц, стремясь накопить деньги и подготовить достойное предложение.
Но когда вернулся… её уже не было.
Никто не знал, куда она исчезла.
Я подумал, что она сбежала от меня, нашла кого-то получше.
Внутри меня зародилась злость.
А она… — он сжал кулаки. — Она, наверное, надеялась, что я её найду.
Но я не сумел.
Долгие двадцать лет считал её предательницей. — Почему не сказала сразу, когда увидела мои документы? — Испугался, — признался он просто. — Испугался этой правды.
Испугался твоих глаз.
В них — её обида.
И моя вина.
В траттории воцарилась гнетущая тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных часов. — Что теперь? — спросила Ольга. — Не знаю, — откровенно ответил Владимир Викторович. — Я…
Я не умею быть отцом.
Всю жизнь прошёл в одиночестве.
Это — вся моя семья, — он махнул рукой вокруг. — А я? — её голос снова задрожал. — Кем я для тебя являюсь?
Случайной официанткой?
Дочерью предательницы?
Он резко поднял на неё глаза, и в них вспыхнул тот самый огонь, который, вероятно, когда-то пленил её мать. — Ты моя дочь.
Моя кровь.
Я этого не заслужил.
И никогда не заслужу.
Но если ты позволишь… я попробую.
Он не обнял её и не клялся в любви.
Он просто сидел, согнувшись, старый, больной человек, смотревший на найденное внезапно дитя с благоговейным страхом и надеждой.
Ольга отвернулась и вышла.
Ей потребился свежий воздух.
Она направилась во двор траттории, где курила Нина. — Что, барин допёк? — поинтересовалась та, затягиваясь.
— Нет, — ответила Ольга, глядя в тусклое ночное небо. — Он мой отец.
Нина выронила сигарету. — Мать твою…
Вот как оно!
Я думала, он на тебя как на женщину посматривает, старый хрыч.
А это… — она засвистела. — Вот так дела.
Богач, значит.
Но Ольга не ощущала себя богатой.
Она чувствовала пустоту.
Вся её жизнь, построенная на отсутствии, оказалась обманом.
Её упрямая независимость и борьба — это были попытки заполнить пустоту, которую он оставил.
На следующий день всё было одновременно и так, и иначе.
Владимир Викторович, бледный, отдавал приказы, но взгляд его постоянно скользил в её сторону.
Он попытался заговорить, когда они остались одни на кухне. — По поводу денег…
Ты не должна тут работать, если не хочешь.
Я… — Я хочу, — прервала она его. — Пока хочу.
Мне нужно… привыкнуть.
Он кивнул, поняв.
Постепенно, очень медленно, что-то начало меняться.
Он перестал поручать ей самую тяжёлую работу.
Однажды, когда она поскользнулась и уронила поднос, он не накричал, а молча помог собрать разбитое.
В один из дней в её зарплатный конверт положили вдвое больше денег.
Она вернула лишнее, оставив на столе. — Мне не нужна помощь.
Мне нужна… — она замялась, не зная, как выразить. — Справедливость, — тихо произнёс он. — Её нет.
Есть только моя вина.
Прошёл месяц.
Они научились говорить о ней.
О матери.
Он рассказывал то, что помнил: её смех, любовь к сирени, страх перед грозой.
Ольга делилась тем, какой она была матерью — уставшей, любящей, слегка грустной.
Они плакали, каждый о своём горе, не встречаясь взглядами.
