Она с неохотой приблизилась и уселась на край стула. — Расскажи про мать, — произнёс он, наливая себе ещё коньяка.
Он не обращал на неё взгляда. — Что тут рассказывать?
Работала швеёй.
Умерла три месяца назад.
Рак. — Одной растила? — Да. — А про отца что говорила? — Ничего.
Говорила, что он был человеком, но ошибкой.
И всё.
Он медленно поднял на неё глаза.
В мутной синеве его взгляда плескалось нечто страшное и тоскливое. — Тамара… — прошептал он, и имя прозвучало словно признание. — Вот куда она пропала.
Сердце Ольги опустилось в пятки, затем забилось с бешеной силой. — Вы… вы её знали?
В ответ он встал, пошатнулся и направился в кабинет.
На пороге оглянулся: — Закройся.
И… никому не говори.
Она не сомкнула глаз всю ночь.
Обрывки воспоминаний, неясные намёки матери, её печаль, которую юная Ольга тогда не понимала, — всё сложилось в ужасную, невозможную мозаику.
С утра, с дрожащими руками, она пришла на работу.
Владимир Викторович уже был там: бледный, собранный, вновь непроницаемый.
Он кивнул ей, как обычно, и раздал распоряжения на день.
Казалось, что вчерашнего разговора и не было.
Но трещина появилась.
Ольга ловила его быстрый, изучающий взгляд.
Однажды заметила, как он, думая, что его не видят, провёл пальцем по её фотографии в трудовом договоре.
Она начала искать подтверждения.
Тайком копалась в старых документах в подсобке, осторожно расспрашивала дядю Игоря, который работал здесь «ещё при старом хозяине, отце Владимира». — Да он сам, когда из армии пришёл, эту тратторию из руин поднял, — ворчал повар. — Отец его пил, пропивал всё.
Мать умерла рано.
Владимир был суровым, замкнутым парнем.
Говорят, девушка у него была из интеллигентных.
Но что случилось — я не знаю.
Вдруг всё оборвалось.
Та девушка исчезла, а он погрузился в работу с головой.
И никого больше.
Ольга ощущала, как правда, тяжёлая и неизбежная, нависает над ней.
Но ей нужна была последняя уверенность.
Решающим моментом стал случай.
У Владимира Викторовича случился небольшой сердечный приступ.
Его увезла «скорая», а Ольге, как внезапно самому близкому человеку (она подумала об этом с горькой иронией), врач передал его личные вещи.
Среди ключей и кошелька оказалась маленькая, изношенная фотография в металлическом медальоне.
На ней была молодая, улыбающаяся Тамара.
Её мать.
А на обороте, чётким мужским почерком: «Моя Тамара.
Август 1999».
Год её рождения.
Она стояла в пустой траттории, сжимая в ладони холодный металл, и мир вокруг потерял опору.
Все части пазла сложились с леденящей ясностью.
Владимир Викторович вернулся через неделю, похудевший, ещё более мрачный.
Он сразу ушёл в кабинет.
Ольга ждала до вечера, пока последний гость не покинул зал.
Не стучась, вошла к нему.
Он сидел за столом, глядя в стену.
Перед ним лежал тот самый медальон. — Я нашёл его в куртке, — тихо произнёс он. — Думал, потерял навсегда.
Как и её.
Она подошла и положила на стол свою, такую же потрёпанную, фотографию матери.
Они лежали рядом, словно две половинки одного разбитого целого. — Почему? — спросила она, голос срывался на шёпот. — Почему она ушла?
Почему ты нас оставил?
Он закрыл глаза, и впервые на его лице появилась не строгость, а настоящая, неизбывная боль. — Я не знал, Ольга.
Клянусь, не знал.
Мы… поссорились.
