Спираль щёлкнула, едва успев накалиться, а обогреватель тут же умолк, словно его обидели: розетка была одна, и на двоих её не хватало.
— Помнишь, Мариночка, где ты меня в «Подкове» усадила? — Галина Андреевна говорила ровно, будто заранее выучила каждое слово. — С самого края. Почти под вешалкой. Весь вечер мне в спину чужие пальто тыкались. А твоя сватья, Денисова мать, через стол сказала: мол, хорошо Галине Андреевне, сидит себе на даче, воздухом дышит, никому не мешает. И ты тогда кивнула.
— Мам, да я… я, может, вообще не расслышала…
— Кивнула, — без злости, но твёрдо повторила она. — Я потом в автобусе ехала и всё думала. С газом я тут хоть до ста лет просижу — никто и не вспомнит. А вот без газа… без газа меня одну в доме не бросят. Заберёте. На зиму хотя бы. Кто-нибудь да заберёт.
Артём опустился на табурет. Дерево жалобно скрипнуло под ним.
— Мам, ну можно же было нормально сказать…
— А ты мне нормально сказал, что капустные пирожки терпеть не можешь? — Галина Андреевна повернула к нему лицо. — Двадцать пять лет я их тебе пеку, а ты жуёшь и молчишь. Вот и я промолчала. У собственного сына научилась.
— Нет, простите! — Виктория резко поднялась, отодвинув стул. — Это уже чистая манипуляция! Самый настоящий шантаж! Значит, теперь мы виноваты, что у кого-то клуб обиженных открылся? У нас Тёмка выпускной заканчивает, у нас ванная разнесена, мы и так на макаронах сидим! К нам — нет. Сразу предупреждаю, чтобы потом без претензий.
— Не переживай ты так, Виктория, — мать даже улыбнулась краешком губ. — Я к тебе и не напрашивалась. Я ведь по одежке ножки протягиваю.
Марина стояла у окна. В нижнем углу стекла ещё с её детства виднелся кривой домик, процарапанный гвоздём. Она провела по нему подушечкой пальца.
Двухкомнатная квартира. Сорок шесть метров. Денис, который по вечерам не выносит лишнего шума. Дочкина свадьба в мае. Деньги на банковском счёте, высчитанные почти до копейки. Сватья, которая непременно будет заходить и всё замечать.
И вдруг — раскладушка.
Почему-то именно она всплыла в памяти. Восемьдесят шестой год, коммунальная квартира на Заводской, двенадцать метров на всех. Мама тогда привезла из села свою свекровь, бабу Шуру, после того как у той провалилась крыша. Раскладушку ставили между шкафом и сервантом. Полтора года подряд. И Марина ни разу не слышала от матери ни жалобы, ни вздоха про тесноту.
Калитка во дворе протяжно скрипнула. На крыльцо, не утруждая себя стуком, поднялась Валентина Юрьевна, а за ней — Вадик с листом в прозрачном файле.
— Галин, я на минутку! — затараторила соседка. — Вадик тут бумагу набросал, предварительный договор. И задаток принёс — сто тысяч гривен наличными, как положено. Подпиши, а то он уже в «Калине» участок присмотрел: тоже без газа, зато сарай новый.
Вадик выложил на стол файл, рядом — тугой конверт. Сверху услужливо положил ручку.
Галина Андреевна посмотрела сначала на сына. Артём упорно изучал пирожок на тарелке. Потом — на дочь. Марина всё ещё смотрела в окно.
— Ну, если никому не надо, — тихо произнесла мать и взяла ручку.
Колпачок она, как в школе, сняла зубами — точно так же, как когда-то снимала, проверяя ученические тетради.
Марина резко достала телефон. Набрала номер, включила громкую связь и положила аппарат прямо на конверт с деньгами. В динамике щёлкнуло, прорвался далёкий шум мастерской, и все в комнате замерли, ожидая голоса Дениса.