Я не стала возражать. Формально Антон сказал правду: на фабрике я действительно работала, и флаконы до сих пор проверяла — каждую новую партию, как положено.
Антон весь вечер то и дело исчезал возле своей машины. Забирался в салон, прижимал телефон к уху, кому-то что-то горячо объяснял. Потом возвращался с потемневшим лицом, залпом выпивал рюмку — и снова делал вид, будто у него прекрасное настроение. Валерия ходила за ним почти следом, словно боялась выпустить из поля зрения.
После горячего Антон вдруг поднялся, постучал вилкой по бокалу и громко объявил:
— Ну что, родня! Давайте выпьем за мать невесты.
Он чуть качнулся, перенося вес с пяток на носки.
— Ирина у нас дама скромная. Двадцать три года — в метро! За руль так и не села, я ей машину не доверял: разбила бы в первый же день. Флакончики, пробирочки — вот её стихия. А тут, представляете, на днях бизнес-такси вызвала, почти две тысячи грн отдала, чтобы мне пыль в глаза пустить! Я ей говорю: лучше бы Марине на платье добавила!
За столом кто-то неловко прыснул. Валерия рассмеялась громче всех, запрокинув голову. Дядя Дмитрия опустил глаза в тарелку и натянуто улыбался. Наталья Павловна смотрела на меня поверх очков, и я никак не могла разобрать, что именно было в её взгляде — жалость, удивление или ожидание.
Марина вспыхнула до самых корней волос. Под столом она крепко сжала мою ладонь и едва слышно прошептала:
— Мам, прости. Я не знала, что он такое выдаст.
Бокал в моей руке был холодным, покрытым мелкими каплями. И вдруг во рту появился горький привкус дыма, как от перегоревшей спички. Моя дочь извинялась передо мной. За собственного отца. Перед людьми, которые через несколько недель должны были стать её семьёй.
Я аккуратно поставила бокал на стол и поднялась.
— Спасибо, Антон, за тост, — произнесла я ровно. — Только позволю себе уточнить пару деталей, чтобы у родни не сложилось неправильное впечатление.
Разговоры вокруг стола мгновенно стихли. Даже осы, кружившие над тарелками, будто зависли в воздухе.
— Водительское удостоверение у меня с двадцать третьего года. Езжу сама, без аварий. А ту машину, о которой ты сейчас говорил, мы покупали в две тысячи четвёртом, когда ещё были в браке. На мою премию и твои отпускные. После развода я оставила её тебе полностью, хотя половина по закону принадлежала мне. Восемнадцать лет ты ездил на ней, а я — под землёй. Я считала: почти восемь тысяч часов в метро. Так что да, руль ты мне не доверял. Зато машину я тебе доверила.
Антон открыл рот, но не нашёлся, что ответить. Только щёлкнул брелоком в кармане и опустил глаза.
— А теперь мой тост, — я подняла бокал. — За Марину и Дмитрия. Пусть в вашей семье руль будет общим. И пусть каждый из вас помнит, кто сколько лет ехал рядом.
Первой захлопала Наталья Павловна. За ней — тётя жениха в вязаной кофте, потом Дмитрий. Марина прижалась лбом к моему плечу.
— Вот это мать, я понимаю, — громко сказала будущая сватья на весь участок. — Не тушуйся, сватьюшка. Садись ко мне поближе.
Валерия что-то раздражённо зашептала Антону, дёргая его за локоть. Он отмахнулся и снова ушёл к машине. До самого конца вечера я видела его только через лобовое стекло: сидел внутри с телефоном у уха.
Позже я вышла к калитке, под сосны. Там было свежее, прохладное, пахло смолой и влажной землёй. Я сцепила пальцы, потом разжала. Сердце билось так, будто я пешком поднялась на девятый этаж. И всё думала: неужели все эти годы можно было говорить вот так — спокойно, прямо, без страха?
Наталья Павловна догнала меня уже у калитки. В руках у неё был пакет с яблоками.
— Антоновка, — сказала она. — Возьмите. И вы на нас за тот смех не сердитесь. Мы же не знали.
Я взяла пакет. Он оказался тяжёлым, тёплым и пах так сильно, что сразу захотелось испечь шарлотку.
В понедельник утром, когда я ехала на планёрку, позвонил Антон. Голос у него был непривычно сдержанный, почти смирный.
— Ирина, ну перебрал я тогда, — сказал он. — Валерия всю дорогу меня пилила. Слушай, в среду остаток ресторану переведу, как и договаривались. А на свадьбе — ни слова про тебя. Даю слово. Мир?
— Мир, — ответила я.
И выдохнула так глубоко, что Сергей покосился на меня в зеркало. Почти сразу Марина прислала три сердечка подряд. В обеденный перерыв я даже зашла в магазин и купила себе туфли на свадьбу — серые, замшевые, на устойчивом каблуке.
Рано я поверила в тишину.
В среду, около половины десятого вечера, позвонила Марина. Первые секунды я вообще не могла разобрать, что она говорит. Она плакала.
— Мам, из ресторана звонили, — всхлипывая, выдавила она. — Остаток не поступил. Сто четыре тысячи грн. По договору надо закрыть до завтра, до шести вечера. Иначе бронь снимут, а предоплату не вернут.
— А отец?
— Я сразу ему набрала. Он сказал, что денег сейчас нет, в шиномонтаже какие-то проблемы, найдёт к пятнице. — Марина судорожно вдохнула. — А потом добавил: «Заплачу только при одном условии — если мать на свадьбу не придёт. Валерия после дачи видеть её не хочет. Выбирай, дочь». Мам, как я должна выбрать? Как?
Я стояла на кухне перед тёмным окном. На подоконнике лежала последняя антоновка из пакета Натальи Павловны, и от неё пахло осенью, дачей и тем вечером под яблоней. Я смотрела на яблоко и чувствовала, как всё сильнее сжимаются челюсти — до глухой боли в скулах.
Пятница. Он прекрасно понимал, что в пятницу будет уже поздно.
И в этот момент вся схема сложилась у меня в голове целиком. Денег у Антона не было — вот что горело в его телефонных разговорах ещё тогда, у машины. Признаться дочери он не мог: он же «мужик», он же якобы всё оплатил ещё летом. Значит, надо было повернуть дело так, будто сорвалось всё не из-за него. Я, конечно, не соглашусь пропустить свадьбу собственной дочери. Ресторан снимет бронь. Предоплата сгорит. А виновной окажусь я.