Я начала подбирать его ещё в мае. После рабочих планёрок, после бесконечных обсуждений и отчётов я не уходила домой, а оставалась в лаборатории, когда производственный цех уже затихал и коридоры пустели. Груша, зелёная горчинка фигового листа, совсем немного липового цвета — именно так, казалось мне, пахло её детство на даче у моей мамы. Я перебрала сорок один вариант формулы. Три месяца проб, записей, правок. Сорок первый Марина нанесла на запястье, вдохнула — и вдруг заплакала.
— Мам, это же я.
Мы тогда решили: вместо обычных магнитиков и безликих сувениров каждому гостю положим на тарелку крошечный флакон. Администратор ресторана возражать не стала: это не продукты, значит, со своим можно.
В субботу, на дегустации меню, Антон устроился во главе стола так, будто ресторан уже принадлежал ему. Перед ним шипели телячьи шашлычки, от углей тянуло жаром, розмарином и дымком. Валерия лениво перебирала вилкой салатные листья.
— А это ещё что такое? — Антон коротко мотнул подбородком в сторону моей коробки.
— Бонбоньерки, — ответила я. — Мы с Мариной всё согласовали.
— Я сказал: отменяю. — Он положил шампур на тарелку и тщательно вытер пальцы салфеткой. — Никакой химии на столах не будет. У людей аллергии, у моей тётки астма. Слышишь, Ирина, кто платит, тот и решает.
— Ну правда, Антон, — протянула Валерия, морщась. — Тут и без того воздуха мало, а станет как в дьюти-фри.
Я молча приподняла крышку. Над столом сразу разошёлся тонкий прохладный аромат груши. Лёгкий, свежий, он на мгновение перекрыл даже запах углей.
В этот момент у Антона зазвонил телефон. Он бросил взгляд на экран, скривился и отошёл к окну, но говорил достаточно громко, чтобы я всё слышала.
— Я же сказал, в понедельник закрою! Не дави на меня. Сколько? И что, что с июня?
Вернулся он красный, зажав в кулаке брелок от машины. Щёлкнул им один раз, потом второй. Было видно: где-то у него давно полыхало, и пламя уже подбиралось к лицу.
— Так, хватит, — бросил он. — Коробку убрать.
Я ещё не успела ответить, как Валерия вскочила с места. Она схватила коробку за край и, оборачиваясь к залу, выкрикнула официанту:
— Молодой человек! Унесите это в подсобку!
Картон выскользнул у неё из пальцев.
Звук был такой резкий, что, кажется, даже посудомоечная машина на кухне на секунду стихла. Коробка ударилась углом о плитку. Из прорезей потекла жидкость, и уже через минуту весь зал наполнился моим ароматом — грушей, липой и фиговым листом, только теперь всё это звучало грубо, резко, в десять раз сильнее, чем должно было. Официант замер с подносом в руках.
— Ну и прекрасно, — Валерия передёрнула плечами и отряхнула ладони. — Всё равно воняло.
— Вот вопрос и решился, — хмыкнул Антон.
Я опустилась на корточки возле коробки. Четырнадцать картонных ячеек промокли насквозь, из них торчали осколки стекла. На одном ярлычке расплылось имя: «Наталья Павловна». Пальцы сразу пропитались грушей, и от этого запаха стало почти больно — будто нажали на старый синяк. В висках застучало. Три месяца моих вечеров лежали на полу ресторана, а официант неловко подталкивал их ботинком, пытаясь собрать осколки в сторону.
Я поднялась. Медленно поправила ремешок часов.
— Скажите, пожалуйста, — обратилась я к администратору, — на чьё имя оформлен договор на банкет?
Девушка с планшетом растерянно моргнула.
— На Марину Антоновну.
— Благодарю.
Я набрала дочь и сразу включила громкую связь.
— Марин, скажи сама. Флаконы на столах остаются?
— Конечно, мам! — Голос у Марины дрогнул. — Пап, ну пожалуйста. Это же мой подарок гостям.
— Тогда заберите уцелевшие к себе, — сказала я администратору. — Сорок шесть штук. Недостающие я привезу до свадьбы.
После этого я повернулась к Валерии.
— Четырнадцать флаконов — это две недели моей работы. Счёт я вам выставлять не стану. Но больше руками их не трогайте.
Валерия раскрыла рот, потом тут же закрыла. Антон стоял рядом, перекатываясь с пятки на носок, и снова щёлкал брелоком, словно пытался завести то, что заводиться не собиралось.
— Ну-ну, — только и процедил он.
На улицу я вышла без спешки и ещё долго стояла под липами у входа. От ладоней пахло грушей. Внутри было странно тихо — как после грозы, когда гром уже откатился, но солнце ещё не вышло. Впервые за четыре года я не сделала шаг назад перед Антоном. И ничего страшного не случилось. Небо не рухнуло, земля не разошлась.
В воскресенье к шести вечера я приехала на фабрику. Охранник удивлённо посмотрел на меня, но пропустил. В лаборатории ровно гудела вытяжка, в воздухе стояли спирт, бергамот и холодный запах стекла. Концентрата оставалось ровно на пятнадцать флаконов. Я наполнила четырнадцать, а пятнадцатый поставила себе на стол — на память.
Поздно вечером от Марины пришло голосовое. Она смеялась и плакала одновременно:
— Мам, папа сказал, что ты стала какая-то не такая. Злая, говорит. А я знаешь что подумала? Ты стала какая-то настоящая.
Я прослушала сообщение два раза. Потом пришло ещё одно, уже текстом:
«Шестого Наталья Павловна зовёт всех на дачу, знакомиться с роднёй. Папа сказал, что приготовил тост за тебя. Мам, мне страшно».
Дача Натальи Павловны стояла на окраине посёлка, почти у самого соснового леса. Над участком тянулся дым от мангала, пахло углями, укропом и перезревшими яблоками. Они валялись прямо в траве, а над ними лениво кружили осы — будто хмельные от сладости и жары.
Родни собралось человек пятнадцать. Столы сдвинули под старой антоновкой и накрыли клеёнкой с крупными подсолнухами. Меня посадили между Мариной и тётей жениха, Дмитрия, полной женщиной в вязаной кофте.
— А вы, Ирина, кем работаете? — спросила она, подкладывая мне на тарелку огурцы.
— На парфюмерной фабрике, — ответила я.
— Флакончики нюхает, — громко пояснил Антон с другого конца стола, стараясь перекричать всех. — Всю жизнь.
Родственники заулыбались.