— Всё так же на метро ездишь? — Антон коротко рассмеялся и нажал на кнопку брелока. Белый кроссовер возле ресторана ответил вспышкой фар, словно тоже ухмыльнулся.
Валерия прыснула в ладонь. Под уличным фонарём сверкнули её ногти яркого цвета фуксии, а до меня донёсся тяжёлый ванильный шлейф — сладкий, плотный, липкий, как сироп.
— Мог бы и до станции подкинуть, не обеднел бы, — Антон перекатывался с пятки на носок. — Только Валерия не любит посторонних в машине. Салон светлый, сама понимаешь.
Я лишь поправила ремешок на часах. До метро я действительно дошла пешком: восемь минут вдоль шумного проспекта. В четверг вечером это было быстрее, чем пытаться куда-то пробиться на машине.
Справа от кроссовера открылась дверца чёрного седана. Сергей вышел, обошёл капот и распахнул передо мной заднюю дверь.
— Ирина Сергеевна, чемодан уже в багажнике. До рейса доберёмся с большим запасом.
Антон замер. Брелок так и повис у него на пальце.
— Это ещё что за представление? — он снова усмехнулся, но уже без прежней уверенности. — Бизнес-такси заказала, Ирина? Решила пыль в глаза пустить? Две тысячи гривен за понты. Лучше бы Марине на платье добавила.
Сказать ему правду? Одно короткое предложение — и вся его бравада рассыпалась бы. Но зачем? Четыре года он даже не пытался узнать, как я живу. А спроси сейчас — всё равно не поверил бы.
— Платье я давно оплатила, Антон. И фотографа тоже. Спокойной ночи.
Я села в машину. Сергей аккуратно прикрыл дверь. Внутри пахло кожей салона и мятной жвачкой. Через заднее стекло я видела, как Валерия тянет мужа за рукав, а он всё стоит на месте и смотрит нам вслед, забыв про брелок в руке.
Седан плавно выехал на широкий киевский проспект. Сергей молчал. Он вообще был немногословен: шесть лет возил руководство фабрики и за это время научился не задавать лишних вопросов. Я сложила пальцы в замок и только тогда поняла, какие они холодные.
Двадцать три года брака. Восемнадцать лет в нашей семье была машина — и все эти восемнадцать она считалась исключительно «его». Первую мы взяли в две тысячи четвёртом: на мою премию и его отпускные. Но за руль мне садиться не полагалось.
— Автомобиль — не женская игрушка, — поучал Антон. — Ты его за неделю угробишь.
И я ездила в метро. Выходила из дома без десяти семь, потом пересадка на другую ветку, затем автобус до проходной. Почти час в одну сторону. Однажды от скуки я подсчитала: около восьми тысяч часов под землёй. Если сложить вместе — целый год жизни. А он в это время возил на нашей машине себя, свои снасти для рыбалки и свои колёса.
Разошлись мы в двадцать втором. Марина уже была взрослой, делить особенно было нечего — квартира да та самая машина. Квартиру продали и деньги поделили поровну. Машину я оставила ему: не было ни сил, ни желания торговаться из-за железа. Тогда я работала главным технологом на парфюмерной фабрике, а спустя два года владелец предложил мне возглавить предприятие. Антон об этом не знал. Он ни разу не поинтересовался.
Марина знала. Я сама попросила её не рассказывать. Антон устроен просто: чужие достижения он либо высмеивает, либо старается приспособить под собственную выгоду. Мне не хотелось ни первого, ни второго.
За ужином всё пошло ровно по его привычному сценарию.
— Слушайте, банкет беру на себя, — объявил он сватам, развалившись на стуле. — Пятьдесят два человека, сто сорок четыре тысячи гривен. Кто платит, тот и музыку заказывает.
— Давай разделим пополам, — спокойно предложила я. — Для меня это не проблема.
— С твоей зарплатой технолога? — он подмигнул Валерии. — Сиди уж тихо, ты и так на метро экономишь.
— Антон, между прочим, ещё в июле всё оплатил, — певуче вставила Валерия.
От Марины я знала другое: внесены только сорок тысяч гривен предоплаты, остальное нужно отдать за три дня до свадьбы. Я промолчала. Марина смотрела на меня через стол такими глазами, что я лишь едва заметно кивнула.
Так продолжалось все четыре года. Девять семейных встреч, дни рождения, праздники — и каждый раз находился повод отпустить шутку про «нашу скромницу». В двадцать третьем, на дне рождения Марины, я при всех попросила Антона прекратить.
— Совсем разучилась шутки понимать, — рассмеялся он. — Закисла окончательно.
А Марина потом плакала в прихожей:
— Мам, потерпи. Хотя бы до свадьбы. Папа ведь платит.
Я разжала пальцы и отвернулась к окну. Фонари вдоль проспекта тянулись ровной оранжевой цепочкой. Где-то уже за чертой Киева, по дороге в сторону Борисполя, я поймала себя на том, что улыбаюсь. Его лицо у седана я запомню надолго: брелок на пальце и растерянность, которую он никак не успевал спрятать.
— Бывший муж? — всё-таки спросил Сергей.
— Бывший.
Он тихо хмыкнул и сделал радио чуть громче. Играла старая песня из девяностых — под такую мы с Антоном когда-то танцевали на студенческой дискотеке. Я не попросила переключить.
В Борисполе, уже возле стойки регистрации, телефон завибрировал в руке. Писала Марина:
«Мам, папа звонил, кричит. Говорит, ты заказала такси за две тысячи гривен, чтобы перед Валерией покрасоваться. Что там произошло? И ещё он сказал, что твои духи на столах отменит».
Коробку я держала на коленях осторожно, словно везла праздничный торт. Внутри лежали шестьдесят флаконов по пять миллилитров: каждый — в отдельной картонной ячейке, каждый — с маленькой биркой, где имя гостя было написано Марининой рукой.
Этот аромат я делала для дочери.