— Я возьмусь за переделку, — произнесла Татьяна Сергеевна ровно. — Только сразу предупреждаю: за один час я смогу лишь немного убрать длину и снять кружево. Для этого придётся вскрыть нижний шов.
— Значит, вскрывайте! — резко бросила Юлия.
— Вы точно этого хотите?
— Да, точно!
Татьяна взяла со стола маленькие портновские ножницы с тонкими острыми концами, подошла ближе, опустилась перед платьем на колени и принялась осторожно поддевать нитки внизу подола. Движения у неё были быстрые и уверенные, будто пальцы сами помнили, где и как нужно резать. Юлия стояла неподвижно, с зажмуренными глазами, и дышала так тяжело, словно сдерживала слёзы.
— Господи, ну быстрее же…
— Спокойно, — тихо остановила её мастерица. — Не двигайтесь.
Нижний край платья чуть подался. И вдруг из распоротого шва вместе с вытянутой ниткой выпала крошечная бумажка, сложенная в несколько раз. Старая, пожелтевшая, почти прозрачная, с заломленными уголками. Она скользнула на пол и сама раскрылась.
Татьяна подняла листок. Пробежала глазами строки и на мгновение замерла. Затем молча протянула находку Юлии.
— Что это? — не поняла та.
— Прочитайте.
Юлия взяла бумагу обеими руками. Почерк был неровный, стремительный, с мягкими завитками — так пишут молодые девушки, когда сердце переполнено ожиданием и счастьем. В некоторых местах чернила расплылись от времени.
«Той, кто когда-нибудь наденет это платье. Я шила его сама три ночи подряд. Мне двадцать один, завтра я выхожу замуж. Я не знаю, как сложится наша жизнь, но знаю одно: я люблю. Если ты читаешь эти строки, значит, платье дошло до тебя. Береги любовь, как этот шов. Его не видно, но именно на нём всё держится. Надя».
Юлия побледнела и застыла.
— Надя… — прошептала она, и голос у неё дрогнул. — Это же бабушка. Надежда Юрьевна.
— Ваша бабушка? — мягко уточнила Татьяна.
— Мамина мама. Я даже не знала, что она сшила это платье своими руками. Мама всегда говорила, будто его просто купили. У нас в семье так: о важном почему-то молчат.
Татьяна Сергеевна поднялась с колен и машинально стряхнула с халата несколько ниточек.
— Потому я и не стала трогать основу. Сразу увидела ручной шов. И кружево узнала — настоящее, старинное, не фабричная подделка. Но о записке я, конечно, не догадывалась.
— Почему же вы мне ничего не сказали, когда я принесла платье?
— Вы не спрашивали, — спокойно ответила она. — Вы только повторяли, что нужно сделать красиво.
Юлия медленно села на пуф и снова уставилась на листок. Теперь взгляд у неё был совсем другим — растерянным, влажным, открытым до боли.
— Я хотела, чтобы оно было как на фотографиях у блогеров, — почти шёпотом призналась она. — У подруги похожее, у сестры тоже модное. А это казалось мне слишком обычным.
— Оно не обычное, — Татьяна присела рядом. — Оно живое. У него есть память.
— Бабушка…
— Она сейчас жива?
— Да! Она в зале ждёт, в загсе. Ей восемьдесят семь. Хотела приехать сюда пораньше, но я отказалась. Сказала, что мне нужно побыть одной.
— Тогда позвоните ей.
— Но платье же распорото…
— Я зашью, — уверенно сказала Татьяна Сергеевна. — За двадцать минут справлюсь. И сделаю подол лёгким, почти невесомым.