Его мастерство было безупречным: стыки сходились миллиметр в миллиметр, швы получались ровными, всё держалось намертво и выглядело так, будто над этим работала целая бригада. Но был один момент, который перечёркивал для меня всё это качество: Андрей Михайлович ни разу не считал нужным спросить, чего хотим мы.
Например, ручки на межкомнатных дверях. Я заранее представляла себе простые — прямые, матовые, без блеска. А он привёз круглые, хромированные. Поставил перед фактом и объяснил:
— Эти надёжнее. Не царапаются, я знаю.
Выключатели он выбрал с маленькими светящимися окошками. Я такую подсветку не просила: в темноте она раздражала меня, мешала заснуть, всё время цепляла взгляд. Но к тому моменту они уже были врезаны в стены.
Розетки на кухне Андрей Михайлович поднял чуть выше обычного уровня столешницы.
— Так удобнее, техника дотянется, — сказал он.
Только шнур от моей кофеварки до верхней розетки как раз не доставал. В итоге пришлось покупать удлинитель и терпеть лишний провод на новой кухне.
Почти каждый день после работы меня ждал очередной «сюрприз». То в ванной появлялась плитка — конечно же, бежевая, потому что «она не надоедает». То оказывалось, что батареи уже заменены на стальные: по словам свёкра, у них теплоотдача лучше. То вдруг выяснялось, что карниз прикручен выше, чем я рассчитывала, сантиметра на три, потому что «шторы должны идти почти от потолка, так комната кажется выше». Возможно, с точки зрения дизайна это и правда было правильно. Но мне хотелось другого — чтобы в нашем доме шторы висели не по учебнику, а так, как нравится мне.
В субботу мы с Никитой поехали в мебельный центр. Без родителей, без советов, просто вдвоём. Долго ходили между рядами, садились на диваны, раскладывали механизмы, спорили о ткани. Мне понравился серый угловой диван с ящиком для белья. Он был спокойный, удобный, не маркий — именно такой, каким я представляла гостиную. Я сфотографировала его и отправила свекрови просто так, показать, что мы нашли вариант.
Ольга Викторовна перезвонила минут через пятнадцать.
— Угловой? — в её голосе сразу прозвучало сомнение. — А проход он вам не перекроет? Комната у вас семнадцать квадратов, такой диван половину пространства заберёт. Лучше взять обычный прямой и к нему два кресла.
— Мы смотрели прямые, — ответила я. — Там спальное место маленькое, узкое.
— А зачем вам широкое? Вас же двое. Вам хватит.
Я не придумала, что сказать. Просто закончила разговор, убрала телефон и повернулась к Никите:
— Твоя мама считает, что раскладной диван нам ни к чему.
Он пожал плечами:
— Ну… если честно, в чём-то она права. Гостей у нас пока не бывает.
— А если моя мама приедет?
— А на чём бы она спала, если бы мы квартиру снимали?
Вопрос был логичный. Если бы мы жили в съёмной, мама, скорее всего, устроилась бы на надувном матрасе. Но дело было именно в том, что мы не снимали жильё. У нас была своя квартира. Вернее, формально она принадлежала Никите, но каждую вещь в ней выбирал, передвигал и утверждал его отец. Именно тогда я впервые остро почувствовала разницу между словами «наша» и «оформленная на нас».
На следующий день Андрей Михайлович опять приехал. Он вообще никогда заранее не звонил. Просто открывал дверь своим ключом, входил и буднично объявлял:
— Я на минуту, хочу проверить, как розетка работает.
Или:
— Уровень у вас оставил, сейчас заберу.
Или:
— У вас вода из крана нормальная? Не жёлтая? У нас вчера мутная пошла. Дай-ка фильтр гляну.
Причина находилась всегда. И почти каждый его приход заканчивался тем, что он что-нибудь «чуть-чуть» исправлял: подтягивал, переставлял, перевешивал, докручивал. Однажды я вернулась домой и увидела, что кухонный стол стоит уже не так, как утром. Андрей Михайлович развернул его перпендикулярно окну. На мой вопрос зачем он спокойно ответил:
— Так свет падает правильно, в глаза не бьёт.
И правда, не бил. Только я привыкла к прежнему расположению и потом ещё неделю цеплялась бедром за угол столешницы, потому что проход стал уже.
А потом была история со шторой для ванной.
Я сама купила рулонную штору. Самую обычную. Хотела повесить без помощи: у мамы дома я и полки крепила, и смеситель меняла, не считала это чем-то невероятным. Но стоило Андрею Михайловичу узнать о покупке, как он вечером уже стоял у нас на пороге.
— Я поставлю, — сказал он таким тоном, будто вопрос решён.
Я попыталась возразить. Объяснила, что справлюсь сама. Он посмотрел на меня снисходительно, как смотрят на ребёнка, который тянет руку к раскалённой сковородке.
— Я больше тридцати лет в строительстве. А ты где работаешь?
Я работала в транспортной компании. Занималась закупками для автопарка: масла, фильтры, шины, расходники. Да, это была не стройка. Но это вовсе не означало, что я не в состоянии прикрутить штору. И всё же под его взглядом у меня снова пропали слова.
Он повесил её идеально. Ровно, аккуратно, без перекоса и складок. Я сказала «спасибо», хотя внутри почему-то всё сжалось, и мне хотелось плакать. От этого становилось ещё хуже: ведь формально он помогал. И помогал хорошо. Нельзя было сказать, что он делал плохо или из вредности.
В ту ночь я долго лежала без сна. Никита спокойно дышал рядом, а я смотрела в потолок и наконец смогла назвать то, что так давило на меня последние недели. Это была не моя квартира. Это был выставочный стенд достижений Андрея Михайловича. А я в этом пространстве была чем-то вроде экспоната: живого, присутствующего, но лишённого права голоса.
Утром я сказала Никите:
— Нам нужно забрать ключи у твоего отца.
Он сидел на кухне и пил чай. За его спиной висела микроволновка, которую недавно перевесили так, что она закрывала половину розетки.
— Зачем? — спросил он, будто я предложила что-то странное.
— Потому что я хочу жить в своей квартире, а не в чужом ремонте.
Никита поставил чашку на стол.
— Это его квартира, — произнёс он спокойно, почти буднично. — Он её купил.
— Он купил её тебе. Собственник — ты.
— Ну да. И что?
— А то, что твой отец входит сюда, когда ему удобно. Передвигает мебель. Меняет расположение техники. Выбирает фасады, ручки, выключатели. Ты вообще заметил, что мы с тобой ещё ни одного нормального решения сами не приняли?
Он помолчал, потом сделал глоток чая.
— Он хочет как лучше. Ты не понимаешь. Он всю жизнь работал, чтобы у меня было жильё. Он купил квартиру нам, не себе.
— Если она для нас, почему ключи до сих пор у него?
— Потому что он помогал с ремонтом. Наверное, просто забыл вернуть.
— Не забыл, Никита. Он приходит каждую неделю. Вчера он штору в ванной вешал.
— Он просто хочет участвовать. Быть нужным.
— Это не участие, — сказала я тише, но твёрже. — Это контроль. Он не помогает нам выбирать, он выбирает вместо нас. А ты молчишь, потому что так проще. Не нужно спорить с отцом. Пусть лучше жена потерпит, правда?
Никита отставил кружку. Он посмотрел на меня, и я вдруг увидела совсем не то, чего ожидала. В его лице не было злости. Не было даже раздражения. Там была растерянность — и страх. Он боялся ранить отца, который вложил в эту квартиру все свои сбережения. Отца, который тридцать два года работал, чтобы сын не скитался по съёмным углам. Который в выходные приезжал не отдыхать, а сверлить, прикручивать, чинить, потому что искренне был уверен: без него мы не справимся.
Я замолчала. В тот момент стало ясно: проблема не одна, их две. Есть Андрей Михайлович, который просто не умеет по-другому. И есть Никита, который не способен сказать ему «нет», потому что чувствует себя вечным должником. Квартира, купленная на родительские деньги, принесла с собой невидимый долг. И платить по нему, как оказалось, предстояло мне.