Я стояла посреди своей кухни и не могла оторвать взгляд от микроволновки. Ещё утром она висела ниже и правее, а теперь оказалась сантиметров на двадцать выше и настолько же смещена влево. Сначала я даже не поняла, что изменилось: просто, как обычно, потянулась разогреть суп, рука сама пошла туда, где всегда были кнопки, но пальцы упёрлись в пустоту. Пришлось сделать шаг в сторону. Только тогда до меня дошло: крепление переставили.
На столешнице лежал вырванный из блокнота листок. Почерк Андрея Михайловича узнать было нетрудно — крупные буквы, тяжёлый нажим, будто он не писал, а вдавливал ручку в бумагу. На листке значилось: «Перенёс под правую руку. Так удобнее. А.М.».
Суп я всё-таки подогрела. Ела прямо стоя, не сводя глаз с микроволновки на новом месте. Удобнее, значит. Только кому? Ему? Он появлялся у нас на кухне раз в неделю, когда заезжал «посмотреть, всё ли нормально». А пользоваться этим каждый день теперь должна была я — и тянуться тоже мне.
Телефон коротко звякнул. Сообщение было от мужа: «Папа заезжал? Он утром просил ключи, сказал, кронштейн привезёт».
Кронштейн. Я медленно оглянулась. Там, куда теперь перенесли микроволновку, она почти перекрывала розетку: край корпуса выступал на пару сантиметров, и вилку приходилось вставлять вслепую, на ощупь. А на прежнем месте освобождённая розетка теперь просто зияла пустым гнездом.
Я набрала: «Ты знал, что он собирается прийти?»
Три точки появились, пропали, потом снова замелькали. Наконец пришёл ответ: «Он на выходных говорил, что старый кронштейн неудобный. Я думал, прикалывается».
Он не прикалывался. Андрей Михайлович вообще не был человеком, который часто шутит. Любое дело он выполнял серьёзно: с уровнем, дюбелями и твёрдой уверенностью, что ему лучше всех известно, как надо.
Через неделю нам предстояло подписывать договор с кухонным салоном. Фасады мы уже выбрали. Я два месяца после работы ездила по выставочным залам, сравнивала оттенки, брала с собой образцы, прикладывала их к стенам при разном свете. В итоге остановились на спокойном серо-голубом цвете, матовом, без блеска. Марина из бухгалтерии сказала, что оттенок удачный: не маркий и практичный. Мне он нравился. Мужу тоже. Никита только пожимал плечами и говорил: «Раз тебе нравится — заказывай».
Но когда Андрей Михайлович узнал о нашем выборе, он сразу вынес вердикт:
— Холодный цвет. Кухня должна быть тёплая. Бежевая или жёлтая. И лучше глянец — его мыть проще.
Тогда мы не стали спорить. Ну сказал человек и сказал. Заказывать-то всё равно нам. Так я думала. Но теперь, стоя перед самовольно перевешенной микроволновкой, я внезапно поняла: спор про цвет фасадов мы, скорее всего, проиграем. Не потому, что он окажется прав. А потому, что ключи от квартиры были у него.
Квартиру мы купили четыре месяца назад. Точнее, купили её родители Никиты. Свекровь, Ольга Викторовна, тогда сказала:
— Мы с отцом решили помочь. Своя квартира — это база. А снимать жильё — только деньги выбрасывать.
Я была им благодарна. Честно. Мы с Никитой оба работали: я — менеджером по закупкам в транспортной компании, он — мастером-приёмщиком в автосервисе. Зарабатывали нормально, но без роскоши. Кредит на жильё нам, наверное, одобрили бы, только на первый взнос пришлось бы копить года три, а то и дольше. А тут — готовая двухкомнатная квартира в девятиэтажном доме, с раздельным санузлом и застеклённой лоджией. Обычная панельная многоэтажка, зато метраж хороший — пятьдесят шесть квадратов. Ольга Викторовна тогда ещё добавила:
— Ремонт сделаем как следует.
На слово «сделаем» я тогда внимания не обратила. Решила, что речь о помощи деньгами или о знакомой бригаде. Моя мама жила в Полтаве, далеко, и советоваться с ней по телефону по каждому вопросу было неудобно. А здесь — родственники рядом, взрослые люди, опытные, всё знают. Я решила, что это даже преимущество.
Первый тревожный сигнал прозвучал уже на второй день после оформления документов. Квартиру записали на Никиту — так захотели его родители, и он не возражал. Меня это тогда не обидело: мы же семья, какая разница, на ком документы. В тот вторник я приехала после работы, открыла дверь и застыла на пороге. В коридоре стояли двое рабочих и сдирали со стен старые обои.
— Мы от Андрея Михайловича, — пояснил один из них. — Он сказал всё снять, подготовить стены под покраску.
Я так и осталась стоять с ключом в руке. Потом набрала Никиту. Он был на работе, вокруг шумели люди, кто-то кричал, гудел двигатель.
— Слушай, твой отец прислал рабочих, — сказала я. — Они уже обои снимают. Мы же вроде ничего такого не обсуждали.
— А что не так? — Никита говорил громко, перекрывая шум сервиса. — Обои старые, пусть снимают.
— Мы не договаривались, — повторила я.
— Да какая разница, кто начал первым? Их всё равно менять надо.
Теперь, спустя время, я понимаю: именно тогда нужно было остановить всё. Попросить рабочих уйти, позвонить Андрею Михайловичу и спокойно сказать: «Спасибо, но ремонтом мы займёмся сами». Но мне было двадцать шесть, я только вошла в эту семью и больше всего боялась показаться скандальной невесткой. К тому же обои и правда были ужасные — выцветшие, жёлтые, в мелкий цветочек, ещё от прежних хозяев. Я сказала себе: ладно, пусть снимают, а уж цвет стен мы выберем сами.
Я тогда ещё не знала, что выражения «выберем сами» в системе координат моего свёкра просто не существует.
Через день он привёз краску. Бежевую. Пять больших вёдер. Поставил их в коридоре и сообщил:
— Завтра маляры придут. Краска хорошая, моющаяся.
Я уже открыла рот, чтобы сказать, что мы вообще-то думали о сером или светло-зелёном оттенке. Но Андрей Михайлович посмотрел на меня так, что я сразу увидела в его взгляде искреннее недоумение: а моё мнение тут при чём? Он ведь уже всё решил. Он ведь знает лучше.
И я промолчала. Просто потому, что не была готова к открытому столкновению.
Вечером я сказала Никите:
— Мы же хотели серые стены. Почему теперь бежевые?
— Бежевые тоже нормально, — ответил он. — Не накручивай себя. Это всего лишь стены. Главное, что квартира у нас есть.
Я опустилась на диван и вдруг поняла: он действительно не видит проблемы. Для него цвет стен был мелочью, чем-то несущественным. А для меня это уже было знаком. Только я ещё не могла точно объяснить, каким именно.
За месяц Андрей Михайлович сделал в квартире почти весь ремонт, не спросив нас ни об одном решении. Он выровнял полы, заменил трубы, поставил новую сантехнику, собрал в коридоре встроенный шкаф — сам, своими руками, потому что, по его словам, «чужие всё равно нормально не сделают». Тридцать два года он проработал в строительной компании: начинал монтажником, дослужился до прораба и разбирался во всём — от раствора до финишной отделки. Если он за что-то брался, результат действительно получался крепким, аккуратным и качественным. Именно это и сбивало меня сильнее всего: к его работе нельзя было придраться, но в нашем доме решения почему-то принимались без нас.