Через три дня я решилась поговорить с его матерью. Позвонила Ольге Викторовне и попросила найти для меня немного времени. Она работала главным бухгалтером в дорожной компании, дни у неё были расписаны плотно, но на обеденный перерыв всё-таки согласилась.
Мы встретились в небольшом кафе рядом с её офисом. Я заказала кофе, она — травяной чай. Сидела напротив меня ровно, собранно, с таким строгим лицом, будто сейчас собиралась проверять школьные дневники.
— Ольга Викторовна, я хотела бы обсудить ремонт, — начала я осторожно.
Она чуть приподняла брови.
— А что с ним? Андрей Михайлович же всё сделал. Там недочётов быть не должно, он такие вещи по десять раз проверяет.
— Речь не о качестве, — сказала я. — Всё действительно сделано аккуратно. Просто мы с Никитой хотели бы сами принимать хотя бы часть решений. Выбирать что-то для своей квартиры.
Ольга Викторовна поджала губы.
— Выбирать? Так вы уже выбрали. Никита посмотрел несколько вариантов жилья и на этом остановился.
— Квартиру — да. Но я говорю о другом. О мебели, о цвете стен, о кухне, о деталях.
Она посмотрела на меня с искренним недоумением.
— А какая разница? Главное, что стены ровные, трубы новые, пол не гуляет, всё надёжно. Цвет — это мелочь. Надоест через несколько лет — перекрасите.
— Для меня это не мелочь, — ответила я. — Дело даже не в самом цвете. Дело в том, что решения принимаются без нас.
— Решает тот, кто оплачивает, — произнесла она сухо, как будто подводила итог в отчёте. — Это нормальный порядок вещей. Хотите распоряжаться сами — вкладывайте свои деньги.
Я смотрела на неё и понимала: она не пытается меня задеть. Она правда так думала. В её мире всё было просто и почти математически: кто платит, тот и имеет право голоса. Не платишь — будь благодарна, что тебе вообще помогли.
— Мы благодарны, — сказала я тихо. — И я это говорю совершенно искренне. Но мы с Никитой взрослые люди.
Ольга Викторовна поставила чашку на блюдце.
— Взрослые люди живут на собственные средства. Я тебя не упрекаю, пойми правильно. Но и ты нас пойми. Мы с Андреем Михайловичем вложили в эту квартиру почти всё, что откладывали годами. Нам не безразлично, какой она будет. Это ведь не просто стены. Это наш вклад в будущее сына. Нам хочется, чтобы всё было как надо.
— А если наше «как надо» отличается от вашего?
Она слегка пожала плечами.
— Тогда надо было копить самим.
Домой я вернулась с тяжёлой пустотой внутри и опустилась в прихожей на банкетку. Её, кстати, тоже выбрал Андрей Михайлович. Жёсткую, с коваными ножками. Я хотела совсем другую — мягкую, с ящиком для обуви. Но он сказал, что эта надёжнее, и спорить я тогда не стала.
В голове снова и снова звучали слова Ольги Викторовны: «Решает тот, кто оплачивает». Если смотреть формально, она была права. Только в таком случае это уже не подарок. Это покупка права вмешиваться в нашу жизнь. И пользоваться этим правом можно бесконечно — пока мы не отдадим долг или пока не перестанем его бояться.
В пятницу привезли фасады для кухни.
Жёлтые. Глянцевые. Яркие до боли в глазах.
Андрей Михайлович заказал их сам — по своим размерам, без звонка, без обсуждения, без моего согласия. Я открыла дверь и увидела в коридоре четыре большие коробки и монтажника, который держал в руках накладную.
— От Андрея Михайловича, — сказал он. — Куда заносить?
Я села на ту самую неудобную банкетку и расплакалась. Не красиво, не сдержанно, не тихо — просто сидела и плакала, пока мужчина неловко переминался на лестничной площадке и не знал, куда девать глаза.
Потом я вытерла лицо ладонями, поднялась и сказала:
— Никуда. Увозите обратно.
Монтажник растерялся.
— Так всё уже оплачено.
— Значит, пусть оформляют возврат. Это не наш заказ.
Он позвонил Андрею Михайловичу. Минут через сорок свёкор уже стоял у нас в прихожей — багровый, тяжело дышащий, с папкой чеков под мышкой.
— Что происходит? — спросил он, едва переступив порог. — Почему работы остановили?
Я стояла напротив него. Сердце так сильно билось, что, казалось, упиралось прямо в горло. Но голос почему-то звучал ровно.
— Андрей Михайлович, эти фасады мы не заказывали. Мы с Никитой выбрали другие — серо-голубые, матовые. В салоне есть предварительный договор. Я вам даже показывала образец.
— Голубые холодные, — отрезал он. — Кухня должна быть тёплой. Женщина там больше всего времени проводит. Я взял жёлтые — светлые, радостные. И глянец мыть проще. Потом ещё спасибо скажешь.
— Не скажу, — ответила я. — Я просила серо-голубые. Мы выбрали их вместе с Никитой.
— Никита согласится на что угодно, лишь бы не ругаться. Ты же сама знаешь.
— Тем более. Если он поддержал мой выбор, значит, это наше решение. Семейное. Не ваше.
Андрей Михайлович замолчал. Я заметила, как у него напряглись скулы. Он не кричал — он вообще редко повышал голос. Но это тяжёлое молчание давило сильнее любого крика.
— Я старался, — наконец произнёс он глухо. — Четыре месяца сюда каждые выходные ездил. Работал, делал, переделывал. Хотел, чтобы у сына всё было нормально, красиво, по-человечески. Я тебе враг, что ли?
— Нет, — сказала я. — Вы не враг. Вы правда очень много сделали. И я это ценю. Но вы сделали всё за нас. А мы хотели бы делать это вместе с вами. Понимаете? Не против вас. Не назло вам. Просто чтобы последнее слово оставалось за нами.
Он стоял посреди прихожей и сжимал папку с чеками так, что пальцы побелели. И в этот момент я вдруг поняла: он не столько злится, сколько теряется. Он действительно не понимал, где ошибся. Для него забота всегда выражалась делом: прикрутить, заменить, покрасить, привезти, оплатить. А слова «спросить» в этой системе будто не существовало.
— Ты хочешь, чтобы я вернул ключи? — спросил он уже тише.
— Да.
— А если что-нибудь сломается?
— Мы позвоним. Я или Никита. И вы поможете, если мы попросим.
— А если не попросите?
— Значит, попробуем справиться сами.
Он положил папку на банкетку, полез в карман куртки и достал связку. Два ключа от нашей квартиры, один от подъезда, один от почтового ящика — всё аккуратно собрано на отдельном кольце. Он отстегнул квартирные ключи, остальные убрал обратно.
— Держи.
Я протянула руку. Он вложил ключи мне в ладонь. Его рука была сухой и тёплой. На какую-то долю секунды ключи словно зависли между нами — он будто не мог сразу разжать пальцы. Потом всё-таки отпустил.
— Фасады верну, — сказал он. — Завтра поеду в салон. Закажете сами. Только номер договора дай.
Я принесла бумаги. Он записал номер в свой блокнот — тот самый, где раньше выводил пометки вроде «перевесил под правую руку». Потом спрятал блокнот в карман.
— Андрей Михайлович, — сказала я, когда он уже взялся за дверную ручку. — Спасибо вам. За всё. Я не неблагодарная. Я просто хочу, чтобы это был наш дом.
Он не обернулся. Только коротко кивнул и вышел.
Вечером вернулся Никита, а я сидела на кухне с кружкой чая и зачем-то смотрела на микроволновку.