В его взгляде появилось что-то непривычное. Не раздражение, не досада, не привычное желание отмахнуться. Скорее — будто до него наконец дошло.
— Ты права, — произнёс он почти шёпотом. — Мне надо было вмешаться намного раньше.
Я ничего не ответила. Спорить было уже не о чем.
Алина появилась только часа через два. Не сказала ни слова, прошла прямо в их комнату и закрыла дверь. Почти весь день они оттуда не выходили. Разговаривали долго, то тише, то громче. До меня долетали только отдельные фразы:
— …твоя мать нас терпеть не может…
— …она вообще-то пустила нас бесплатно…
— …и теперь я должна молча сносить её замечания?..
— …какие замечания? Ты правила на её холодильник повесила…
— …я всего лишь хотела, чтобы был порядок…
— …Алин, пойми, это не наша квартира…
Ближе к вечеру дверь открылась. Они вышли оба — бледные, уставшие, будто не разговаривали, а таскали мешки с цементом.
— Мария Ивановна, — начала Алина сухо и подчеркнуто вежливо. — Мы всё обсудили. Я могу снять этот список, если вы отмените своё решение.
Я медленно покачала головой.
— Нет, Алина. Вопрос уже не в бумажке на холодильнике. Вопрос в твоём отношении.
— Я веду себя совершенно нормально!
— Нормально? Ты говоришь мне, когда мне смотреть телевизор. Когда запускать стирку. Что можно готовить, а что нельзя. Кого я имею право пригласить к себе. И всё это — в моей собственной квартире.
— Я просто пыталась наладить быт…
— Вот и наладишь. В своём доме. Который вы строите.
Алина резко повернулась к Кириллу. Он смотрел вниз, будто изучал рисунок на линолеуме.
— Кирилл! — голос у неё сорвался на визг. — Ты это слышишь? Ты позволишь так с нами разговаривать?
— Алин, — тихо сказал он. — Мама права. Мы зашли слишком далеко.
— Мы?! Это она зашла слишком далеко!
— Нет. Мы. Если точнее — ты. А я молчал и делал вид, что ничего не происходит.
На несколько секунд она будто окаменела. Потом резко развернулась и ушла обратно в комнату.
Кирилл остался в коридоре и посмотрел на меня.
— Мам, дай нам неделю. Мы найдём жильё и съедем.
— Три недели, — ответила я. — До первого апреля. Как я и написала.
Он только кивнул.
Три недели — это двадцать один день.
Все эти двадцать один день Алина со мной не разговаривала. Проходила мимо так, словно меня не существовало. Если мы оказывались на кухне одновременно, она демонстративно доставала свои продукты, готовила отдельно и молчала, с лицом, будто её сюда сослали.
Кирилл метался между всем сразу. Утром работа, вечером стройка, ночью объявления с квартирами. Иногда показывал мне варианты на телефоне: однокомнатная за тридцать пять, комната в общей квартире за двадцать, маленькая студия где-то на окраине за сорок.
— Всё дорого, — вздыхал он. — И до стройки потом добираться больше часа.
— Что-нибудь подберёте, — говорила я.
Злорадства во мне не было. Правда не было. Мне было больно смотреть, как сын оказался между женой и матерью. Но жалость — не повод снова отдать свою жизнь в чужие руки. Отступать я не собиралась.
Они уехали двадцать девятого марта, на три дня раньше срока.
Квартиру нашли в соседнем районе: однушка в старой пятиэтажке, за тридцать две тысячи. Не мечта, конечно, но крыша над головой есть, жить можно.
Алина выходила последней. Уже у двери остановилась и посмотрела на меня тяжёлым взглядом.
— Вы разрушили нашу семью, Мария Ивановна.
— Нет, — спокойно сказала я. — Я всего лишь защитила свой дом.
Она коротко усмехнулась, отвернулась и вышла. Даже не попрощалась.
Кирилл задержался на пороге.
— Мам…
— Что?
— Я позвоню.
— Позвони.
Он обнял меня быстро, неловко, будто сам не знал, можно ли. Потом взял сумку и ушёл.
Первый вечер в тишине оказался странным.
Я ходила из комнаты в комнату и словно заново знакомилась со своей квартирой. В холодильнике больше не стояли чужие контейнеры. В ванной не было баночек, тюбиков и флаконов, занимавших все полки. Комната Кирилла снова опустела: диван, шкаф и тишина.
Я подошла к холодильнику, сняла тот самый листок. Все девять пунктов. Сжала бумагу в кулаке и выбросила в мусорное ведро.
Потом налила себе чай и села у окна. За стеклом темнело, во дворе загорались фонари, где-то внизу смеялись дети.
Я снова осталась одна.
Но это было моё одиночество. В моём доме. По моим правилам.
Кирилл позвонил через три дня.
— Мам, ты как?
— Нормально. Вы устроились?
— Тесновато, но жить можно. Алина пока привыкает.
— А стройка?
— Идёт потихоньку. Стены почти подняли. К лету надеемся закрыть крышу.
— Хорошо. Молодцы.
Он помолчал.
— Мам… Ты сильно на меня злишься?
Я задумалась на пару секунд.
— Нет, Кирилл. Не злюсь.
— Я повёл себя как…
— Как человек, который очень не хотел скандала. Я понимаю. Только иногда без конфликта проблему не решить.
— Наверное, ты права.
— Приезжай в воскресенье. Приготовлю что-нибудь.
— С чесноком? — в голосе у него впервые за долгое время появилась улыбка.
— С чесноком. И с луком. И вообще с чем захочу.
Он рассмеялся. По-настоящему. И мне от этого стало легче.
Прошло полгода.
В октябре Кирилл наконец переехал в свой дом.
Дом ещё нельзя было назвать полностью готовым: внутри предстояла отделка, оставались коммуникации, куча мелких работ, которые на деле никогда не бывают мелкими. Но стены стояли, крыша была, отопление запустили.
Кирилл стал приезжать ко мне почти каждые выходные. Иногда один, иногда вместе с Алиной. Она заметно изменилась. Стала сдержаннее, осторожнее, уже не пыталась командовать и расставлять всех по местам. Правда, извинений я от неё так и не услышала. Ни одного.
Сейчас, когда я всё это вспоминаю, прошёл уже год.
Кирилл с Алиной живут в своём доме. Они ждут ребёнка — моего первого внука или внучку. Недавно Алина сказала, что после родов хотела бы, чтобы я приехала помочь.
— Только без расписаний и правил, — пошутила я.
Она улыбнулась. Не слишком свободно, немного натянуто, но всё же улыбнулась.
А я по-прежнему живу в своей квартире. Включаю телевизор тогда, когда мне хочется. Готовлю с чесноком, луком и любыми специями. Зову Ольгу на чай без предупреждений, разрешений и согласований.
На холодильнике у меня теперь висят только магниты с Байкала. Ни одного списка.
Кирилл звонит каждую неделю. Алина за весь год не позвонила ни разу. Иногда я думаю: когда родится ребёнок, не появится ли у неё желание составить правила уже для меня — что бабушке можно делать, а что категорически запрещено?
Впрочем, ответ я знаю заранее.
Маркер всё ещё лежит в том же ящике. Квартира по-прежнему моя. И когда придёт время, я оставлю её внуку. Не невестке.
