— У наших знакомых стоит шведская модель, «Кедди», — продолжил Дмитрий с прежней невозмутимостью. — А эта какая? Украинская? И топочное отделение где у неё?
Сергей Петрович не произнёс ни слова.
Он только протянул руку к гвоздю, снял с него свою шапку и надел.
Неторопливо.
С такой тяжестью, словно даже это простое движение требовало от него сил.
Затем он повернулся к двери и вышел наружу.
Дверь прикрылась за ним почти бесшумно.
Не хлопнула, не скрипнула резко.
Но в этом мягком звуке было куда больше боли, чем в громком крике.
Дмитрий растерянно посмотрел вслед.
— Я что-то не то сказал? — спросил он совершенно искренне. — Я же просто спросил.
Марина опустилась на табурет, будто ноги вдруг перестали её держать.
Лицо у неё побледнело, губы мелко дрогнули.
— Ты спросил, какой марки наша печь, — едва слышно произнесла она.
— И что в этом такого? — Дмитрий беспомощно развёл руками. — Я правда не понял. Я никогда таких печей не видел. Откуда мне знать?
— Откуда тебе знать… — глухо повторила Марина. — Да, конечно. Откуда. Ты вообще понимаешь, чем эта печь для нас была? Это не предмет мебели и не деталь интерьера. Бабушка клала нас на неё, когда мы простужались, и от её тепла проходил озноб. Я маленькой спала на этой лежанке, пока ещё в школу не ходила. Отец каждый день поднимается затемно и первым делом разводит в ней огонь. Если убрать её, дом перестанет быть домом. Тут всё иначе держится. А ты смотришь и спрашиваешь, кто производитель.
Дмитрий замер.
Он хотел что-то ответить, губы чуть шевельнулись, но подходящих слов не нашлось.
— Я ведь не собирался никого задевать…
— Я понимаю, — сказала Марина. — От этого и больнее. Ты не хотел унизить. Ты просто живёшь в другом мире. Там печь — это дизайнерский камин для уюта. Лес — красивый пейзаж за стеклом. Село — что-то «колоритное» и «атмосферное». Ты вошёл в этот дом и увидел не нашу жизнь, не труд, не людей, а будто музейную вещь. Старую, необычную, интересную. Но всё равно вещь.
Она поднялась и подошла к окну.
Сергей Петрович стоял во дворе рядом с поленницей. Он смотрел куда-то поверх мокрых брёвен — на тёмную линию леса, на тяжёлое серое небо, на мелкую дождевую пыль. Руки он спрятал в карманы. Спина оставалась ровной, упрямой. Но в этой неподвижной прямоте было столько сдержанной обиды, что у Марины болезненно сжалось сердце.
— Я пойду к нему, — тихо сказала она.
Снаружи моросило, и холодная влага сразу легла на лицо.
Отец не двинулся. Он услышал её шаги, но даже головы не повернул.
— Папа.
— Что?
— Прости. Он сказал глупость. Не со зла. Он просто… городской. Он не понимает таких вещей.
Сергей Петрович молчал довольно долго.
— Знаешь, Марина, — наконец сказал он негромко, — я не на него обиделся. Чего на него обижаться? Он человек со стороны. Ему это чужое. Он не знает. А вот ты…
— А я что?
— Ты-то знаешь. Всё знаешь. Ты возле этой печи выросла. Ладони об неё грела. С лежанки в детстве сваливалась. Уроки там делала, пока мать ворчала, что тетради копотью испачкаешь. И когда он назвал её камином, ты покраснела. Только не из-за того, что он не понял. А потому, что тебе самой стало стыдно. Перед ним. За нашу печь.