Марина добралась до отцовского дома в пятницу, когда день уже клонился к вечеру.
От станции она взяла такси. Машина еле тащилась по раскисшей просёлочной дороге, тяжело переваливаясь из колеи в колею и швыряя в стороны комья жидкой грязи. За мутными стёклами стоял промозглый осенний дождь. Поля, тёмные и мокрые, уходили к лесной полосе, а низкое небо будто нависало над землёй всей своей тяжестью.
Сергей Петрович увидел автомобиль из окна.
Он вышел на крыльцо, машинально провёл ладонями по старому ватнику, вытирая руки, и, сощурившись, стал всматриваться в серые сумерки.
Первой из такси выбралась Марина.
Нарядная.
В городском пальто.
На тонких каблуках.
С дорожным чемоданом в руке.
Потом следом появился мужчина.
Высокий, в очках, с длинным шарфом, небрежно перекинутым через шею, и в слишком аккуратных ботинках из мягкой тонкой кожи. Заметив лужу у калитки, он сразу замер, словно не мог решить, куда безопаснее поставить ногу.
— Папа, это Дмитрий, познакомься, — сказала Марина. Её голос прозвучал бодро, почти звонко, но в этой бодрости слышалась натянутость. — Дмитрий, это мой отец.
Сергей Петрович коротко кивнул и подал руку.
— Сергей Петрович.
— Очень рад, — ответил тот. — Дмитрий.
Рука у Дмитрия оказалась мягкой.
Непривычно гладкой.
Совсем не рабочей.
Сергей Петрович пожал её, тут же отпустил и ничего больше не сказал.
Все трое вошли в дом.
Избе было около восьмидесяти лет. Добротный сруб ставил ещё дед, а Сергей Петрович за долгую жизнь не раз приводил его в порядок: менял крышу, вытаскивал сгнившие нижние венцы, заново собирал крыльцо. Дом не выглядел новым или праздничным, зато стоял крепко, по-настоящему, будто был не постройкой, а частью семьи.
Внутри тянуло сухими травами, древесиной, золой и лёгкой кислинкой хлебного теста. Накануне отец поставил закваску, и этот запах тихо жил в тёплом воздухе.
Дмитрий переступил порог и остановился.
Он осматривал комнату так, словно оказался не в жилом доме, а в музейном зале с деревенским бытом.
— Невероятно, — произнёс он наконец. — Прямо такая подлинная атмосфера.
Марина едва заметно вздрогнула и быстро бросила на него взгляд. Возразить она не решилась.
— Я здесь детство провела, — сказала она поспешно, будто пытаясь сгладить возникшую неловкость. — Вот там стояла моя кровать. А вот это печь.
Она показала рукой.
Печь занимала почти середину избы.
Большая.
Побелённая.
С широкой лежанкой.
С металлической заслонкой.
С чугунной плитой.
С ухватом, прислонённым в углу.
Возле неё ровными рядами лежали дрова.
Для этого дома печь была не просто старой вещью или частью обстановки. Она была его главным теплом, его дыханием. На ней грелись, возле неё сушили промокшую одежду, в ней пекли хлеб, ею спасались от зимних простуд. Здесь собирались живые, здесь когда-то хлопотала бабушка, до неё — прабабушка, а ещё раньше другие женщины этого рода.
Дмитрий внимательно посмотрел на печь, поправил очки и слегка улыбнулся.
— Камин?
В избе сразу стало очень тихо.
Сергей Петрович стоял у стола и не изменился в лице. Только пальцы его правой руки медленно, почти незаметно, сомкнулись в кулак.
— Что? — не сразу поняла Марина.
— Я спрашиваю, это камин? — спокойно повторил Дмитрий. — Любопытная модель. А производитель какой?
— Производитель? — Марина смотрела на него так, будто не верила, что услышала именно это.
— Ну да, — невозмутимо продолжил он, явно собираясь объяснить свою мысль и привести для сравнения пример.