— За этот дом. За меня.
Марина словно приросла к месту.
— Ты ведь, пока его сюда везла, всю дорогу внутри сжималась, — продолжал отец всё тем же глухим голосом. — Думала: сейчас он увидит, как мы живём. Услышит, как дождь по крыше стучит. Заметит дрова у стены, старый ватник на гвозде, печь посреди избы. И что скажет? Что решит про тебя? Тебе хотелось, чтобы всё было гладко, красиво, по-городскому. Чтобы блеск, порядок, как в журналах. А у нас что? Печь, поленья, сырость за окном да старая одежда у порога.
— Папа…
— Не перебивай, дай сказать. Я не браню тебя, Марина. Ты уехала, у тебя теперь другая жизнь, другие привычки. Хочется выглядеть достойно — я это понимаю. Но есть одно… — Сергей Петрович наконец повернул голову и посмотрел на дочь прямо, без злости, но так, что ей стало больно. — Ты стыдишься меня. Именно меня. И мать свою, будь она жива, тоже, наверное, постыдилась бы показать. И бабушку. И эту печь. А так нельзя, дочка. Так человек сам себя ломает.
Марина стояла под холодным дождём.
Вода бежала по щекам, и уже было не разобрать, где капли, а где слёзы.
— Я не стыжусь тебя, пап. Правда не стыжусь. Я просто боялась. Боялась, что Дмитрий не поймёт. Что посмотрит на всё это и уедет. А мне… мне казалось, что я его люблю.
— Любишь ты его или нет — это отдельный разговор, — устало произнёс отец. — Сейчас не о нём речь. О тебе. Ты сама от себя начала отказываться. А если человек сам своё прошлое прячет, другие тем более уважать не станут. Ни Дмитрий, ни какой-нибудь другой жених из города. Никто.
Она не нашлась, что ответить.
— Ладно, — спустя паузу сказал Сергей Петрович. — Пошли в хату. Промокнешь — потом лечи тебя.
Они вернулись внутрь.
Дмитрий сидел за столом тихий, растерянный, совсем не похожий на того уверенного гостя, который недавно с любопытной улыбкой оглядывал дом. Как только Сергей Петрович вошёл, он сразу поднялся на стуле, будто школьник перед учителем.
— Сергей Петрович, я хотел попросить прощения. Честно, я не собирался вас обидеть. Просто… ну, я повёл себя как дурак.
Отец сел напротив.
Некоторое время он молча разглядывал парня.
Потом уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Дурак — не самое страшное, — сказал он. — Плохо, когда человек глупость сделает и даже не понимает этого. А ты понял. Значит, уже не безнадёжен.
Дмитрий поспешно кивнул.
— А печь, — продолжил Сергей Петрович, — это тебе не камин для красоты. Это печь. Настоящая украинская печь. Ей, может, сто лет, а может, и больше. Она меня ещё мальчишкой помнит. Жену мою помнит. Маринку в колыбели помнит. И тебя запомнит, если ты сюда не просто на один раз заглянул.
Теперь Дмитрий слушал совсем иначе.
Серьёзно.
Внимательно.
Без прежней насмешливости.
— И марки у неё никакой нет, — добавил отец. — Она сама по себе. Единственная.
Дмитрий помолчал, потом спросил почти шёпотом:
— Можно… я к ней прикоснусь?
— Прикасайся.
Он поднялся, подошёл к печи и осторожно положил ладонь на её тёплый бок.
Постоял так, не двигаясь.
— Тёплая…
— Тёплая, — подтвердил Сергей Петрович. — Она тепло долго держит. Даже когда огонь уже погас. Как сердце.
Дмитрий молча опустил голову и кивнул.
И в эту минуту в доме будто что-то сдвинулось. Не резко, не с шумом. Просто между ними исчезла невидимая преграда — или, может быть, впервые перекинулся тонкий мостик.
Марина смотрела то на отца, то на Дмитрия.
И впервые за весь вечер тихо улыбнулась.