София очень любила отца. Тянулась к нему с детства: ездила с ним на рыбалку, ходила на матчи, первой набирала его номер, когда приносила из школы хорошую оценку. Я не хотела рушить их связь. Не хотела ставить ребёнка между нами и заставлять её выбирать сторону.
К тому же я почти всегда пропадала на работе. Дмитрий в это время варил ужин, встречал Софию после уроков, возил к врачу, если она заболевала. В быту от него была польза. Он стал чем-то вроде привычного предмета в доме: стоит себе, не мешает, и вспоминаешь о нём только тогда, когда больно ударишься.
Разговаривать я пыталась. Два раза — по-настоящему.
Первый случился пять лет назад. Я тогда сказала ему прямо:
— Мне нужно, чтобы ты замечал мой труд. Чтобы уважал то, чем я занимаюсь.
Он пожал плечами и ответил:
— Да уважаю я тебя. Просто не понимаю, зачем женщине так вкалывать.
Во второй раз, три года назад, я попросила его прийти на открытие нового этажа. Хотела, чтобы он хотя бы раз увидел не «бумажки», а результат.
Дмитрий усмехнулся:
— Это твоя песочница, Рита. Я туда лезть не собираюсь.
Песочница. За семнадцать миллионов двести тысяч гривен.
А споткнулась я в ноябре прошлого года.
Дмитрий вдруг стал другим. Не постепенно, не незаметно, а резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Записался в спортзал — он, человек, который четырнадцать лет предпочитал ждать лифт, лишь бы не подниматься пешком на четвёртый этаж. Купил новый одеколон. Начал сам выглаживать рубашки, хотя раньше неизменно просил об этом меня. И поставил пароль на телефон.
Я всё увидела. Такое трудно пропустить, когда мужчина тринадцать лет бросал мобильный на тумбочку экраном вверх, а потом внезапно стал носить его в кармане и брать с собой даже в ванную.
Но телефон был не главным.
Главным оказался запах. Сладкий, тяжёлый, чужой аромат духов. Впервые я почувствовала его на воротнике рубашки, когда развешивала стирку. Потом тот же запах задержался на его шарфе. Потом — на подкладке куртки.
Однажды я спросила без обходных путей:
— Дмитрий, что происходит?
Он дёрнулся так, словно я ударила его по лицу.
— Ты за мной следишь? — закричал он. — Я что, у тебя на поводке?
— Я не слежу, — спокойно ответила я. — Я вижу.
Он хлопнул дверью и ушёл. Вернулся только через три часа. Не сказал ни слова, лёг и почти сразу уснул. А я лежала рядом и слушала его дыхание — ровное, глубокое, безмятежное. Он спал спокойно.
А я считала в темноте.
Ноябрь. Значит, началось не вчера. Июль? Август? Сентябрь? Новый запах, спортзал, пароль. Семь месяцев? Или ещё больше?
Через неделю Дмитрий оставил телефон на зарядке. Экран вспыхнул от входящего сообщения. На нём высветилось имя: «Алина». Рядом — сердечко.
Я не стала открывать переписку. Просто положила телефон обратно. Пальцы дрожали, но я удержалась. Зашла в ванную, включила воду и стояла там, пока руки не перестали трястись.
Спустя десять дней он снова забыл телефон. Или уже решил, что прятать необязательно. Аппарат лежал на кухонном столе, разблокированный.
И на этот раз я прочитала.
Мне хватило десяти минут. Три месяца переписки. Двести четырнадцать сообщений. Фотографии из ресторанов, совместные селфи, голосовые, где она хихикала, а он говорил тем голосом, каким давно не разговаривал со мной.
И одно сообщение я запомнила дословно:
«Она серая мышь. Сидит в каком-то офисе, перекладывает бумажки. Я её почти содержу. Квартира на мне, машина на мне. У неё своего ничего нет».
У неё своего ничего нет.
Трёхкомнатная квартира в кирпичном доме на Львовской была куплена мной в две тысячи одиннадцатом — за год до свадьбы. Это была моя личная собственность. Его «Шкоду» я оплатила три года назад и оформила на него, потому что он попросил. Его костюмы, ботинки, абонемент в зал, стрижки, обеды в кафе — всё это обходилось примерно в сорок восемь тысяч гривен в месяц. Из моих денег. Потому что его двадцать шесть тысяч растворялись в бензине и пиве.
Через две недели я нашла в кармане его пальто чек. Смятый, сложенный вчетверо, засунутый глубоко, будто его пытались спрятать. Ювелирный магазин. Золотые серьги с фианитами. Восемнадцать тысяч восемьсот гривен. Дата — декабрь.
Я стояла в прихожей, держа эту бумажку, и почему-то вспоминала май. Нашу тринадцатую годовщину свадьбы. Тогда Дмитрий подарил мне набор кастрюль. За тысячу шестьсот гривен. Две кастрюли в картонной коробке. На дне большой всё ещё была наклейка «Акция». Я заметила её, когда мыла посуду, поддела ногтем и отодрала. После неё осталось липкое пятно.
Восемнадцать тысяч восемьсот — ей.
Тысяча шестьсот — мне.
За тринадцать лет брака. Кастрюли со скидочной наклейкой.
Я вернула чек на место и промолчала. Через месяц Софии предстояло сдавать сессию. Я не хотела, чтобы она узнала. Не тогда.
Но вечером я заперлась в ванной и села на бортик. Вода шумела, а я будто не слышала её. В голове крутилась только одна мысль: сколько таких чеков уже было? Два? Пять? Больше?
На следующий день в офисе я попросила Викторию сделать распечатку по его карте за последние полгода. Банк обслуживал мою компанию, счёт был семейный, доступ у меня имелся полный. Раньше я туда не заглядывала. Теперь заглянула.
Семь переводов. Общая сумма — семьдесят семь тысяч двести гривен. Рестораны, доставка цветов, ювелирный салон, и ещё две операции повторялись с одинаковым назначением платежа.