Светлана Петровна, не произнеся ни слова, повернулась и ушла, а с хлопком закрывшаяся дверь словно подытожила этот тяжёлый разговор.
Однако вскоре появился её отец.
Он уселся напротив за столом и, заметив, как ловко и нежно она перепеленывает младенца, спросил глухим голосом: — Теперь ты меня ненавидишь? — Отчего же, отец?
В моём сердце нет ненависти.
Там лишь обида, глубокое непонимание и горькое разочарование…
Что ещё добавить?.. — Я хотел для тебя только лучшего. — Какого лучшего? — удивилась Тамара, не поднимая глаз. — Заставить выйти замуж за нелюбимого, обречь на страдания в этом браке, мучиться и днём, и ночью…
Ты это называешь лучшей участью? — Нет.
Я думал, что со временем ты привяжешься к мужу, что чувства возникнут, и все будут довольны: ты замужем за приличным парнем, мы с Николаем Ивановичем станем родственниками.
К тому же — времена сложные, а такие связи крайне кстати. — Слушать это противно, отец.
А видеть тебя — ещё тяжелее… Тамара взяла младенца на руки и унесла её в колыбель, тем самым давая понять отцу, что разговор окончен.
Алексей Сергеевич глубоко вздохнул, поднялся и покинул дом.
Он осознавал, что, возможно, дочь никогда не простит его.
Стена, возведённая им самим между ними, оказалась слишком высокой и прочной.
1945 год.
Победа.
Возвращение.
Прошло три с половиной года с тех пор, как ушла из жизни её подруга Наталья, и Тамара, при поддержке младшей сестры Оксаны, воспитывала троих детей.
Несмотря на просьбы и мольбы свекровей забрать внуков, она оставалась непреклонной.
Тамара дала Наталье обещание заботиться о её детях и собиралась его сдержать.
Кроме того, Люба — дочь её мужа, и значит, должна ждать отца в его доме.
Дмитрий выжил.
Всего через месяц после похорон Натальи она получила от него первое письмо.
В нём он рассказывал, что долгое время пролежал в госпитале, подтвердил смерть брата, окончательно разрушив слабую надежду родителей, которые всё ещё мечтали о ошибке системы… Его письма были тёплыми и проникновенными, и Тамара с удивлением читала каждое — казалось, он стал другим человеком, незнакомым ей.
Она не отвечала, не открывая ему, что знает все тайны их общего горького прошлого.
И вот он пришёл.
Высокий, всё ещё статный, но в его взгляде, раньше надменном и суровом, не осталось ни тени прежней холодности.
Увидев жену у порога, Дмитрий молча крепко обнял её, словно боялся отпустить.
Затем опустился на одно колено, взял на руки подбежавшую Людмилу и расцеловал её в обе щеки.
Пятилетний Андрей и трёхлетняя Люба с интересом всматривались в высокого мужчину с блестящими медалями на потрёпанной гимнастерке. — Это мои племянники уже так выросли? — он отпустил дочь и поднял малышку на руки, обняв за плечи мальчика. — А вы — наш дядя? — спросил Андрей, рассматривая ордена с любопытством. — Дядя.
Пойдёмте в дом, познакомимся.
Дети бегали вокруг, Дмитрий с аппетитом уплетал домашние щи, казалось, он не ел их целую вечность.
Потом Оксана забрала детей к себе, тонко почувствовав, что сестре и её мужу пора остаться наедине.
Как только дверь закрылась, Дмитрий подошёл сзади к Тамаре и осторожно, почти с благоговением, обнял её, прижав к своей ещё грубой гимнастерке.
Она невольно вздрогнула, и по телу прокатилась знакомая, леденящая волна страха.
Воспоминания о тех ужасных ночах до его ухода нахлынули вновь… — Ты боишься меня… — прошептал он с бездонной грустью в голосе.
Затем развернул её к себе и нежно, кончиками пальцев, провёл по щеке. — Тамара, теперь всё будет иначе.
Не так, как раньше.
Я изменился, и прошу тебя, умоляю, дай мне шанс.
Всего один шанс. — Ты веришь, что человек способен измениться?
Я боюсь другого… — Чего? — Что ты стал ещё жестче, чем прежде… Что война окончательно ожесточила тебя.
Он взял её руку, не сжимая, а просто удерживая, и повёл к кровати. — Не волнуйся, я не стану трогать тебя против твоей воли.
Никогда больше.
Можно я просто обниму тебя и расскажу кое-что?
Она молча кивнула, позволив обнять себя.
Он уложил её, лёг рядом и начал говорить.
Его голос был тихим и ровным, он рассказывал о госпитале, товарищах, страхе и боли.
С каждым словом лёд в её душе начал таять, напряжение постепенно спадало, и она позволила себе успокоиться и перестала дрожать. — До госпиталя я кое-что видел.
Видел, как нашего молодую, хрупкую медсестру домогался комбат.
Она не могла ему отказать, а он пользовался ею, сделав своей походно-полевой женой.
Я видел, как она плакала по ночам, страдала, пустота была в её глазах.
Никто не смел её защитить, мужик был жестокий и подлый, да ещё с положением.
А когда он погиб от случайного осколка… Я видел, как она смеётся, как счастлива и свободна.
Можешь представить?
Я вдруг взглянул на нас с тобой со стороны и ужаснулся.
Понял, что всё это время, все годы до мобилизации, именно так ты чувствовала.
Поздно, чёрт возьми, осознал.
И задал себе вопрос: если бы я погиб, плакала бы ты обо мне или, как та медсестра, вздохнула с облегчением?
Я осознал, каким зверем был, какие ужасные, непростительные поступки совершал… — И что теперь делать? — тихо спросила она.
— Я прошу дать мне шанс… Я не стану приближаться к тебе, пока ты сама этого не захочешь.
Я хочу завоевать твоё сердце, Тамара.
Не силой, не страхом, а чем-то иным. … Если же я по-прежнему вызываю у тебя отвращение, если в твоём сердце не найдётся даже крошечного уголка для меня, я отпущу тебя на свободу.
Я дам развод, честное слово. — А ты правда изменился…
Я словно другого человека вижу перед собой. — Война меняет людей.
Кого-то — в лучшую сторону, кого-то — в худшую.
Но никто не остаётся прежним… Никто. — Я уже в твоих письмах поняла, что ты стал другим.
Ты никогда не говорил мне тех слов и мыслей, что изливал на бумаге… В этот момент за окном раздался звонкий детский смех — дети играли с Оксаной. — Тебе не тяжело с ними?
С тремя-то? — Нет, — впервые за вечер искренне улыбнулась Тамара. — Они — моя радость. — Но почему не отдала племянников бабушке с дедушкой?
Они ведь просили, наверное. — Потому что я хотела, чтобы дочь ждала отца дома… — Маша?
Но при чём тут Маша? — Я не о Маше говорю.
Речь о Любе.
Она — твоя дочь.
Я всё знаю.
И о нашей свадьбе, и о том, что ты изменил мне с Натальей.
Он сглотнул ком, лицо исказила гримаса стыда и боли. — Откуда? — прошептал он. — Наталья перед смертью призналась.
Она каялась.
Он сполз с кровати, опустившись на пол, уткнулся лицом в её колени, и могучие плечи зашатались. — Прости меня, Тамара, прости.
Сам не знаю, что на меня нашло тогда, какая слепота.
И перед покойным братом виноват, и перед Аней, и больше всего перед тобой. — Дмитрий, мы можем попытаться начать всё с чистого листа.
Но ты должен понять раз и навсегда — я больше не буду покорной и послушной женой.
Я — человек с собственными мыслями, чувствами и желаниями, которые тоже требуют уважения… — Всё будет иначе, Тамарочка, всё будет иначе.
Обещаю.
Я докажу это тебе.
ЭПИЛОГ
Прошло полгода с момента возвращения Дмитрия домой.
Официально они оформили детей на себя и вместе воспитывали их, и для всех в селе они стали одной большой дружной семьёй.
Тамара с тихим изумлением наблюдала за мужем — он стал внимательным, заботливым, по-настоящему нежным.
Он помогал по хозяйству, нянчился с детьми, а по вечерам мог просто сидеть рядом, держать её за руку и рассказывать о своих планах на их общее будущее.
И вот однажды, отправив троих детей к бабушке, она сама зашла к нему в горницу, где он мастерил что-то для Люды. — Ты… — удивлённо взглянул он на неё, заметив, как она медленно, с лёгкой улыбкой развязывает шнурки кофты. — Я хочу ещё ребёнка.
Ещё одного сына.
Муж ты наконец или нет? — сказала она, и в её глазах плескалось не показное, а настоящее счастье.
Он рассмеялся — счастливым, понимающим смехом, подхватил её на руки и понял, что наконец смог растопить многолетний лёд в сердце своей когда-то непокорной, теперь же самой любимой и желанной жены.
За окном кружились первые снежинки, предвещая долгую, но на этот раз действительно тёплую зиму, а в их общем доме, выстраданном и прощённом, наконец воцарился мир.
