Год выдался на удивление теплым, бабье лето задержалось, окрашивая листву в яркие огненно-золотые оттенки.
Воздух был прозрачным и сладким, словно густой мед, а по нему медленно плыла тонкая паутинка предзимья.
В такой атмосфере известие, принесённое в дом, казалось особенно горьким и несправедливым. — Тамара, Тамара, — раздался за окном усталый, знакомый с детства голос.
Девушка, стоявшая у печи, вздрогнула, отложила полотенце и, накинув на плечи выцветшую шаль, поспешила во двор.
Отец, сутулый и крепкий, с лицом, изрезанным морщинами и заботами, медленно открывал калитку.
В его движениях читалась настоящая усталость, та самая тяжесть, которая наступает после долгой и безрезультатной работы. — Иду, отец. — Подь, сядь, поговорить надо, — мужчина опустился на простую деревянную скамью, сделанную когда-то его же руками, и безнадежно похлопал ладонью по свободному месту рядом. — Поговорить?
О чём?
Отец, что-то случилось? — Случилось, дочка, случилось… Беда на мою голову свалилась.
Корову загубил, не умышленно, так вышло.
Не то снадобье ей дал — и всё, конец животному.
Сердце девушки сжалось, словно ледяной ком, а губы сами собой прижали край платка, чтобы не сорвался стон.
Это была не просто потеря, это катастрофа.
Порча колхозного имущества.
Перед глазами мгновенно встал образ Василия-плотника, того самого, что загнал лошадь в овраг, и та сломала ноги.
Семь лет дали ему, семь долгих лет, украденных у жизни.
Что же теперь ждёт её отца, седовласого труженика, прошедшего через огонь и медные трубы гражданской войны? — Отец, что будет?
Неужели Николай Иванович тебя под суд отдаст?
Вы же друзья с ним, с детства вместе, плечом к плечу стояли в трудные времена! — Дружба дружбой, а колхозное имущество — отдельно.
Если бы мы были родственниками, дело было бы совсем иное… Совсем другой разговор. — Но вы не родственники, а друзья, всю жизнь друг за друга горой! — Вот именно по этой дружбе он и предложил меня прикрыть.
Только хотел он, чтобы и выгода была какая-то, не просто так, понимаешь… — А что он взамен хочет, отец? — Тебя в невесты.
Хочет, чтобы ты с его Дмитрием породнилась.
Мир вокруг закружился и зашатался.
Дмитрий… Этот образ возник в памяти — высокий, статный, но с глазами, в которых читалась надменность и хищная готовность.
Вся деревня знала, как он девицам подолы задирал, настоящий нахал, а взгляд его, тяжелый и оценивающий, вызывал неподдельное дрожание. — Как?
Отец, я же его не люблю, он мне не мил.
Он… Он смотрит так, что холод по коже пробегает. — После того, как корова умерла и Николай Иванович поговорил со мной, мы вместе к Дмитрию ходили.
Так вот, он всем сердцем желает тебя в жёны, обещал не обижать.
Ты что думаешь, дочка, что я тебе зла желаю?
Если бы не был уверен в его словах, без раздумий под суд пошёл бы.
Спаси отца, дочка.
По гроб жизни обязан буду.
Горячие, солёные слёзы потекли по щекам, оставляя влажные дорожки на пыльной коже.
Выбора не оставалось — либо отец под суд, в тьму и унижение, либо она выйдет замуж за человека, который вызывал лишь холодную дрожь отторжения.
Жизнь подсовывала ей горькую чашу, и пить из неё пришлось до дна. — Я согласна.
Назначайте свадьбу. — Тогда сыграем на Покров, как завещали предки.
В селе на Покров играли две свадьбы — Тамары и Дмитрия, а также её подруги Натальи и Олега, кстати, тоже сына председателя.
Золотая осень будто пыталась компенсировать горечь одного союза яркостью и счастьем другого.
Тамара с затаенной болью наблюдала, с какой любовью её подруга смотрит на избранника, как светится её лицо от радости.
А у неё в душе было так тяжело, что казалось — лучше бы в петлю лезть, чем переступать порог нового дома с нелюбимым.
После свадьбы Дмитрий, уже достаточно пьяный, повёл её в новый, недавно построенный дом.
Отец его позаботился, чтобы женившиеся сыновья не знали нужды.
Корову, погибшую из-за той злополучной неосторожности, списали, будто она траву не ту на лугу ела.
Никто особо не стал разбираться, всё было тихо и гладко улажено.
Тамара таила в сердце обиду на свёкра — он мог бы сделать это по-дружески, без унизительной сделки. — Вот здесь будем жить, —, проводя её в сени, широко улыбнулся Дмитрий. — Нравится дом?
Мать тут целую неделю готовила, мыла, чистила, чтобы тебе угодить.
Она молча кивнула, сжимая платок в кармане в комок.
Страх сковывал её, делая движения неловкими.
Она — женственная жена, впервые в жизни ей предстояло провести ночь не под родительской крышей, впервые её коснётся мужчина, к которому душа не лежала. — Теперь ты будешь хозяйкой здесь, — он обвел рукой просторную комнату. — А я буду хозяином здесь.
Подвел её к комнате с большой деревянной кроватью, творением рук плотника Архипа.
Тот, выпивший и хвастливый, на свадьбе рассказывал, что сделал своими руками ложе для новобрачных и подарил по кровати обоим сыновьям Николая Ивановича, за что получил похвалу и одобрение односельчан.
Заодно и выслужился перед начальством. — Ну что, проходи, устраивайся, я пока воды принесу, надо перед брачной ночью снять усталость после трудного, но такого счастливого дня.
Эту ночь Тамара не забудет никогда.
Пьяный Дмитрий не учёл, что она не из тех легкомысленных девушек, которых он на сеновалах тискал, а целомудренная, невинная девушка.
К тому же его законная жена.
Его грубость и нетерпение превратились для неё в настоящий кошмар, глубокую душевную и физическую травму.
Утром, когда она поднялась с постели, чувствовала себя так, словно её переехала телега, а потом обсыпала пылью.
Сдерживая слёзы, она начала осматривать дом в поисках провизии.
Раз она теперь жена и хозяйка, значит, нужно вести себя соответственно.
Для начала — приготовить еду.
В животе у неё тоже урчало от голода, ведь на свадьбе вчера ничего в горло не лезло. — Ну что, моя ненаглядная женушка.
Хорош мой муж? —, потягиваясь, вышел Дмитрий из комнаты, когда она уже отварила картофель и поставила его на стол, сдобрив сметаной и почистив два яйца. — Самогона со вчера не осталось? — спросил он, тяжело опускаясь на лавку. — Не знаю.
Могу сходить к родителям и принести капустный рассол, отец всегда его пьёт, если у них останется. — Ничего, я отойду.
Сядь и поешь со мной.
Тебе силы нужны.
Ночка была весёлая! — он громко рассмеялся, а Тамару передёрнуло от волн острого, физического отвращения.
Он тонко чувствовал её холодность и неприязнь, и эта нелюбовь разжигала в нём злость, которую он безжалостно вымещал на ней.
За малейшую провинность, недосоленный суп или не так выглаженную рубаху, он мог и отборной бранью оскорбить, и косу на руку намотать, крича, что сделает её покорной и послушной женой.
В то же время в его взгляде, в темной глубине глаз, порой мелькало что-то неуловимое, какая-то своя, невысказанная боль, которая, как ни парадоксально, была даже сильнее той физической боли, что испытывала Тамара. — Не люблю я тебя?
Не люблю…
А зачем же замуж шла? — спросил он однажды, когда она в очередной раз молча отвернулась к стене после того, как он выполнил супружеский долг. — Ты прекрасно знаешь почему.
И отец обещал, что ты меня не обижать будешь. — А если помнить, я изначально к тебе хорошо относился.
И подарки дарил, и нежные слова говорил, а ты всё не впрок.
Ты хмуришься, киваешь и занимаешься своими делами.
Что люблю, что бью — итог один.
Но если думаешь, что разведёшься, ошибаешься — не отпущу.
Ты родишь мне детей.
Их я научу уважать отца и хозяина дома.
Мы уже год живём, а всё никак.
Может, с тобой что-то не так? — Со мной всё в порядке.
Я уже в тягости… — тихо пробормотала Тамара. — Что? — Дмитрий резко поднялся на локте. — Как давно ты об этом знаешь? — Две недели уже. — И только сейчас мне сказала?
Что же ты за жена такая? — он с силой покачал головой и рухнул на подушки, уставившись в потолок.
С того дня, как узнал о беременности, он больше к ней не притронулся, словно потерял к ней интерес, и вскоре вернулся к прежним любовницам.
В мае 1940 года она родила девочку Людмилу, которая, казалось, вобрала в себя всю нежность и красоту матери.
Это было видно с самого рождения.
Дмитрий, несмотря на свою грубость, невнимательность и черствость, неожиданно сильно и трогательно полюбил новорождённую дочь.
В том же году появился сын Андрей, а у Натальи с Олегом — только на месяц позже.
Николай Иванович расцвел, словно помолодел на двадцать лет, и по всему колхозу хвастался, что он самый счастливый дед, ведь почти одновременно у него родились внук и внучка.
Но радость деда была недолгой — на смену счастливым дням пришли слёзы, тоска, мучительное ожидание и хрупкая, как осенний лёд, надежда.
Наступил 1941 год. — Тамара, Светлана Петровна настаивает, чтобы я к ним в дом переехала, — жаловалась ей подруга Наталья, а заодно и свояченица. — Говорит, что одной мне будет трудно с двумя детьми скоро, а она вроде как помощь предлагает.
Наталья гладила свой большой, уже заметно округлившийся живот и умоляюще смотрела на Тамару. — Она права.
