К немалому огорчению родни и подруг, Марина твёрдо настояла на своём: никакого громкого торжества не будет. Они просто зарегистрировали брак и посидели в тесном кругу, без роскоши и показного размаха. Зато в глазах у обоих сияло такое ожидание будущего, будто впереди их ждала не обычная семейная жизнь, а настоящий взлёт: совсем скоро они должны были стать хозяевами собственного туристического дела.
Марина снова повернулась на узкой жёсткой полке и поморщилась: доски впивались в тело, всё ныло и затекало. Сон не шёл. Прошлое, как тёмная лента, разматывалось в памяти, цепляясь за самое больное. Она вспоминала первые годы после свадьбы — счастливые, яркие, наполненные поездками, работой, общими мечтами. Они много путешествовали, строили планы, говорили о своём доме, о развитии компании, о том, как однажды всё у них будет «по-настоящему».
— Вот построим дом, тогда и о ребёнке подумаем, — отвечал Артём всякий раз, когда Марина осторожно заводила разговор о малыше.
Годы проходили. Небольшое агентство постепенно выросло в солидную туристическую фирму, прибыль увеличивалась, связи расширялись, клиентов становилось всё больше. Но разговоры о детях так и оставались только разговорами. Марина приближалась к тридцатилетию и всё чаще ловила себя на тревожной мысли: а вдруг они слишком долго откладывают? А вдруг потом будет поздно?
Артём же каждый раз отмахивался мягко, почти ласково:
— Не накручивай себя. Сейчас и в сорок впервые рожают — и ничего, всё нормально. Зато наш ребёнок точно не узнает нужды.
Однажды Марина не выдержала:
— Артём, но, по-моему, бедность нашему будущему ребёнку уже давно не угрожает. Разве нет?
Он посмотрел на неё как-то странно, будто она сказала нечто неприятное, потом молча поднялся и вышел. В тот вечер Марина впервые за всё время их брака расплакалась по-настоящему — не от усталости и не от обиды, а от внезапного холодного предчувствия. Сердце подсказывало: муж тянет не просто так. Он что-то скрывает. Что-то важное, о чём не хочет говорить.
Но стоило ей попытаться вывести его на откровенность, всё заканчивалось одинаково: Артём замыкался, раздражался или попросту уходил от разговора. В тот роковой день она снова решилась задать ему вопросы, на которые давно ждала честного ответа. И в этот раз он сорвался.
— Да что ты ко мне пристала! — вспыхнул он. — Ты хоть понимаешь, что такое младенец в доме? Ни нормально работать, ни отдыхать невозможно! И кем я тебя тогда заменю? Придётся нанимать молоденькую сотрудницу!
Эти слова ударили Марину так больно, словно он нарочно выбрал самое уязвимое место. Она и сама видела в зеркале тонкие морщинки у глаз, замечала первую седину у висков, чувствовала, что юность уже не вернуть. Но до того дня Артём никогда не позволял себе так жестоко намекать ей на возраст.
Не помня себя от обиды, она вылетела из дома, села в свою маленькую двухместную машину и выехала за ворота. Ей хотелось к родителям. Хотелось наконец рассказать матери и отцу, как ей тяжело, признаться, сколько боли накопилось внутри, попросить совета, поддержки, хотя бы простого человеческого участия.
А потом был перекрёсток. Поток машин. Внезапная фигура перед капотом. Удар.
Позже Марина снова и снова прокручивала в голове тот момент, пытаясь понять, откуда взялся этот человек. Она не успела ни свернуть, ни затормозить, ни даже вскрикнуть.
— Вы что, не знаете, что в таких случаях ответственность почти всегда ложится на водителя? — сурово выговаривал ей сотрудник дорожной полиции, пока она сбивчиво пыталась доказать, что не могла ничего сделать. — Нужно было реагировать быстрее, тормозить, уходить от столкновения!
— Но куда мне было уходить? — плакала Марина. — Вокруг машины, я ехала в потоке! Он будто из ниоткуда появился!
Сначала её отпустили под подписку о невыезде. Потом начались допросы, экспертизы, ожидание суда. Она жила как в тумане, почти не спала, вздрагивала от каждого звонка. В глубине души всё ещё надеялась, что правда окажется сильнее формальностей. Но суд признал её виновной.
Когда прозвучал приговор, отец Марини вскрикнул так, что в зале все обернулись. Он медленно перевёл потяжелевший взгляд с судьи на адвоката, которому заплатил огромные деньги, потом посмотрел на дочь — и вдруг осел на пол без сознания. Артём сразу вызвал врачей, суетился рядом, поддерживал плачущую тёщу, говорил какие-то успокаивающие слова. А Марину увели.
Её отправили в следственный изолятор — собрать вещи и ждать этапа в женскую колонию. Именно тогда она впервые услышала в свой адрес слово «осуждённая». Оно прилипло к ней, как грязное клеймо, и долго не выходило из головы.
Теперь она смотрела в зарешёченное окно вагона. Состав стоял на какой-то станции. Снаружи опять подъехал автозак. Вскоре послышались грубые голоса, лязг, возня у тамбура. Потом по коридору тяжело застучали сапоги надзирательницы.
— Плотникова? — резко окликнули у двери.
В купе втолкнули худенькую заключённую. Девушка робко окинула Марину взглядом и села на край противоположной полки, крепко прижимая к острым коленям небольшой рюкзак.
Когда надзирательница ушла, новенькая тихо спросила:
— Вы не знаете, куда нас везут?
Марина покачала головой.
— Нет. Пока не привезут — никто толком не скажет.
— А ехать долго?
— В изоляторе говорили, что этап может тянуться неделями, а иногда и месяцами. Пока всех соберут, пока развезут…
Девушка тяжело вздохнула. Марина невольно разглядывала её лицо — совсем юное, почти детское. И никак не могла понять, за что такую могли отправить в колонию. Будто почувствовав её немой вопрос, соседка по купе сама прошептала:
— Я отчима топором ударила. Он умер. На суде сказали, что я превысила самооборону. А мне что было делать? Ждать, пока он меня…
Она не договорила. Марина отвела взгляд и тоже вздохнула. Перед ней была ещё одна сломанная судьба, ещё одна девочка, которую жизнь загнала в угол, а закон потом назвал виновной.
Так они познакомились. Девушку звали Алина. С того дня они держались вместе все последующие годы. Поддерживали друг друга, делились последним, разговаривали ночами, когда особенно тяжело становилось на душе. И когда Марине предложили подать на условно-досрочное освобождение, она даже колебалась: уходить и оставлять Алину было мучительно жалко.
— Ничего, я потом тоже выйду и обязательно тебя найду, — пообещала Алина на прощание.
Марина крепко обняла её и передала через неё письмо для своей лучшей подруги Ольги.
Вернувшись в родной город, Марина сразу поняла: за годы её отсутствия здесь многое изменилось. Но самая страшная перемена ждала её ещё в письмах — отца больше не было. Повторный инфаркт он не пережил. После его смерти мать резко сдала, оформила инвалидность и теперь жила на пенсию да на небольшие деньги от репетиторства. Большую квартиру стало трудно содержать, поэтому одну комнату она сдала студенткам.
Обо всём этом Марина знала, но одно дело — читать строки на бумаге, и совсем другое — возвращаться туда, где прежде был дом, семья, прежняя жизнь.
Город тоже стал другим. На знакомых улицах появились новые магазинчики, аптеки, салоны, парикмахерские. Там, где раньше были пустыри или старые киоски, теперь светились вывески. Марина шла по улице своего детства и думала об Артёме. Почему за все эти годы он ни разу не приехал? Почему не написал ни одного письма? Почему даже матери её не позвонил? Лишь однажды помог, когда та хоронила мужа, а потом исчез так, словно его никогда и не было в их жизни.
Мать в письмах упоминала, что у Артёма возникли какие-то проблемы с компанией. Марине не терпелось узнать, что же случилось на самом деле.
У подъезда она увидела сгорбленную пожилую женщину с тяжёлой хозяйственной сумкой. Та медленно переставляла ноги, будто каждый шаг давался ей с трудом. Марина подошла ближе и участливо сказала:
— Бабушка, давайте помогу. Вам на какой этаж?
Женщина подняла на неё поблёкшие глаза. Несколько секунд она смотрела, не веря, а потом вдруг задрожала и заплакала.
— Марина… Это ты?
Марина всмотрелась в исхудавшее, покрытое глубокими морщинами лицо и только тогда узнала мать. Сердце сжалось от боли. Она бросилась к ней и крепко обняла.
— Мама… Мамочка, что с тобой? Ты болеешь?
Наталья Сергеевна опустила голову, словно стыдилась своей старости и немощи, достала маленький платочек и стала торопливо промакивать глаза.
— Я в магазин ходила, — сбивчиво заговорила она. — Ты ведь написала, что скоро приедешь… Вот я и купила всего понемногу, домашнего, чтобы встретить тебя как следует.
