— Ты и правда хочешь, чтобы я это проговорила вслух?
— Хочу.
— Тогда слушай. — Алина спокойно сцепила пальцы и опустила руки на колени. — В прошлый раз твои близкие собирались погостить три дня, а в итоге прожили у нас три недели. Они перекладывали вещи на моей кухне так, будто это их квартира, и между делом объясняли мне, как надо вести хозяйство. А когда они наконец уехали, ты ещё целую неделю не мог понять, почему я хожу сама не своя. И когда я всё-таки сказала, что меня задело, ты решил, что я просто всё раздуваю.
Дмитрий хотел возразить, уже даже приоткрыл рот.
— Но сейчас же совсем другая ситуация…
— Для тебя — возможно. Для меня — нет. — В её голосе не появилось ни дрожи, ни раздражённой резкости. — Для меня это всё звенья одной цепи. Твои родственники привыкли думать, что наш дом принадлежит и им тоже. А пока ты не ставишь границ, у них нет причин считать иначе.
— Я ничего такого им не разрешаю…
— Дмитрий. — Алина прямо посмотрела на него. — Ты сейчас сидишь здесь и убеждаешь меня снова открыть им дверь.
После этих слов он не нашёлся, что ответить.
Алина слишком хорошо помнила, как всё начиналось. В первый год после свадьбы многочисленная родня мужа казалась ей почти подарком судьбы. Собственных родителей она потеряла рано, росла у тётки, привыкла к спокойствию тесных квартир, к редким визитам и к тому, что дома чаще всего тихо. Поэтому, когда семья Дмитрия приезжала всей шумной толпой, когда его мать ставила на плиту огромные кастрюли, а за столом все говорили сразу и перебивали друг друга, Алина первое время смотрела на это почти с нежностью.
Но это чувство постепенно истончалось.
Сначала — едва заметно. Из-за мелочей, которые она сама же старалась объяснить разницей в привычках. Свекровь открывала шкафчики без спроса, будто проверяла порядок. Свёкор брал пульт и переключал канал, даже не поинтересовавшись, смотрит ли кто-то передачу. Юлия могла заявиться внезапно, а потом обижалась, если Алина говорила, что сейчас неудобно.
А потом был тот самый приезд.
Родители Дмитрия, как обычно, сообщили о себе всего за сутки. Алина, тоже как обычно, освободила комнату, закупила продукты, переставила свои дела так, чтобы всем было комфортно. На третий день свекровь вдруг объявила, что раз уж они здесь, самое время разобрать антресоли: давно, мол, пора, да и она поможет. Алина ответила, что сейчас не лучший момент. Свекровь тут же надулась. И разговор незаметно съехал к тому, что Алина не умеет принимать заботу, держит всех на расстоянии, хотя они, между прочим, ей не посторонние.
А затем прозвучала фраза, которую Алина запомнила слово в слово: странно, мол, что молодая женщина, у которой нет своей семьи, так неохотно принимает чужую.
Нет своей семьи.
Тогда Алина просто вышла из комнаты и до самого вечера не вернулась. Дмитрий нашёл её в маленьком кафе за углом: перед ней стояла кружка остывающего чая, рядом лежала раскрытая книга, в которую она даже не пыталась вчитываться.
— Мама не собиралась тебя ранить, — сказал он тогда, опускаясь на стул напротив.
— Я понимаю, — тихо ответила Алина.
Но именно в тот момент внутри у неё будто щёлкнул замок. Без шума, без истерики — окончательно.
— Сын Юлии тут вообще ни при чём, — сказал Дмитрий накануне вечером, когда понял, что мягкими уговорами ничего не добьётся. — Ты сейчас наказываешь ребёнка за слова моей матери.
— Я никого не наказываю. — Алина смотрела на него ровно. — Я защищаю свой дом. Это не одно и то же.
— Это жестоко, Алин.
— Жестоко — это слова, сказанные мне в моём собственном доме.