У самой клумбы я опустилась на корточки. Бархатцы уже раскрылись, петунии расползлись пышными шапками, а место, где раньше рос куст, было тщательно присыпано тёмной рыхлой землёй.
Я провела ладонью по этой земле. Она оказалась сырой, будто её совсем недавно полили. И вдруг меня накрыло такое чувство, словно у меня отняли что-то личное, дорогое, и сделали это легко, буднично, даже не подумав спросить. Без предупреждения. Без разрешения. Без малейшего сомнения, что я могу быть против.
Я вытащила телефон и набрала сестру.
— Наталья, где мой жасмин?
— Какой ещё жасмин?
— Который рос у дома. Мамин. Где он?
На том конце повисла пауза. Я молчала и ждала.
— Марин, ты только не начинай сразу переживать, ладно? Виктория сказала, что куст старый, некрасивый, всё равно уже отцвёл. А так клумба выглядит аккуратнее. Егору очень нравится цветы поливать.
— Когда? — спросила я.
— Что когда?
— Когда вы это сделали?
— В прошлые выходные. Ты ведь всё равно не приезжала. Артём сказал: раз Марины нет, устроим ей приятный сюрприз. Они ещё и забор покрасили.
Я медленно обернулась. Забор и правда был свежевыкрашен. Только цвет был зелёный — не тот, который выбрала бы я. У меня забор всегда был коричневым.
— Наталья, — произнесла я и сама услышала, как у меня дрогнул голос, — этот куст мама посадила. Ты помнишь?
— Помню, конечно. Но он ведь уже старый был. Сколько ему? Лет семь?
— Десять.
— Ну вот. Тем более. Виктория сказала, что он болеет, листья какие-то жёлтые.
— Он не болел. Жасмин желтеет осенью, это нормально.
— Марин, ну зачем ты так убиваешься? Это же куст. Купишь другой, посадишь.
Я молча сбросила вызов.
Потом я ещё долго сидела на крыльце и смотрела на эту чужую правильную клумбу. Бархатцы стояли ровными яркими рядами, петунии выглядели пышно, будто с картинки из садового журнала. И именно эта аккуратность раздражала меня сильнее всего.
Примерно через час я взяла лопату.
Я не стала выкапывать цветы. Просто стояла посреди двора с лопатой в руках и пыталась понять, что собираюсь делать. Виктория и Артём ведь не были мне врагами. Они, скорее всего, правда считали, что помогают. Не из злости вырвали куст, не назло. Просто для них он ничего не значил. Обычный старый куст на чужой даче. А для меня — кусочек памяти о маме.
Но боль была даже не в самом жасмине. Главное было в другом: меня никто не спросил. Ни звонка, ни сообщения, ни простого: «Можно?» Решение приняли заранее. За меня. Без меня.
Я отнесла лопату обратно в сарай и села на перевёрнутое ведро. Рядом стояла моя старая садовая тачка — та самая, на которую я когда-то сама приварила металлическую заплату, потому что днище проржавело насквозь. От неё пахло ржавчиной, сырой землёй и прошлогодней листвой. Я смотрела на неё и вспоминала, сколько всего за эти десять лет перевезла: землю, песок, щебень, ветки, листья, яблоки. И каждая такая ходка была моей. Моим трудом, моим выбором, моей жизнью.
Телефон завибрировал в кармане. Звонил Артём.
— Марин, привет. Мама сказала, ты из-за куста расстроилась. Прости, пожалуйста. Мы правда не понимали, что он для тебя такой важный. Виктория хотела сделать красиво. Давай посадим новый. Хоть завтра. Ты выберешь какой угодно, мы купим.
— Артём, — сказала я, — мне не нужен новый куст. Мне нужно, чтобы вы перестали хозяйничать в моём доме.
— Да мы не хозяйничаем. Мы просто…
— Вы выкорчевали мой куст. Не спросив меня. Объясни, пожалуйста, почему тебе это показалось нормальным?
Он замолчал. В трубке было слышно только его дыхание.
— Марин, я не знаю, — наконец сказал он. — Мы думали, ты обрадуешься. Там же красиво стало, аккуратно. Ты ведь любишь, когда всё красиво.
— Я люблю, когда всё так, как решила я. Это мой дом. Понимаешь? Мой.
Артём снова выдержал паузу.
— Ладно, — произнёс он уже тише. — Понял. Больше такого не будет.
И отключился.
К августу стало ясно: открытых вторжений больше не будет. Но прежними отношения уже не стали. Звонки от родных случались всё реже, и я поймала себя на странном облегчении, когда телефон молчал. Когда я всё же набрала Наталью, чтобы поздравить её с днём рождения, разговор получился коротким, сухим, почти служебным. Она не расспрашивала про дачу, я ничего сама не рассказывала. Только под конец она как бы между прочим сказала:
— Артём с Викторией в сентябре на море собираются. А так, наверное, к тебе на дачу поехали бы.
Я промолчала. Наталья тяжело вздохнула, попрощалась и положила трубку.
В сентябре я оформила отпуск и уехала на дачу на две недели. Одна. К тому времени бархатцы уже отцвели, петунии тоже потеряли вид. Я выкопала их, разровняла землю и внесла перегной. На месте старого жасмина посадила новый куст — не жасмин, а спирею, которую купила в питомнике за восемьсот гривен. Она была хорошенькая, здоровая, с крепкими веточками. Но на мамин куст совсем не похожа.
Забор я перекрашивала сама. Снова в коричневый. Тот самый, привычный. Пока водила кистью по доскам, вспоминала слова сестры: «Ты какая-то нервная стала. Раньше была проще». Может, она и была в чём-то права. После развода я действительно стала другой. Только не нервной, а менее удобной. Я перестала терпеть то, что раньше проглатывала. Перестала соглашаться, когда внутри всё кричало «нет». Перестала молчать там, где нужно было говорить прямо.
В октябре я ездила на дачу почти каждые выходные. Собрала остатки урожая, вырезала старые побеги малины, побелила яблони. Участок постепенно возвращался в тот вид, который нравился мне. Без чужих вещей. Без чужих замыслов. Без чужого «мы хотели как лучше».
Я сняла косо прибитую полку и поставила новую — ровно, на нормальные саморезы. Подправила калитку. Треснувшую тарелку выбросила, а остальные вернула туда, где они всегда лежали, на верхнюю полку кухонного шкафа.
На работе в страховой всё шло привычным кругом: заявления, звонки, осмотры, акты, отчёты. Я вдруг заметила, что даже на самых скандальных клиентов стала реагировать спокойнее. После семейных объяснений чужие претензии казались почти отдыхом. Там, по крайней мере, всё было понятно: есть договор, есть ущерб, есть сумма. Никаких намёков. Никаких обид. Никакого вечного: «Мы же свои».
В ноябре позвонил Артём.
— Марин, нам с тобой поговорить надо. Можно в субботу заехать?
— О чём?
— О даче.
Я сразу насторожилась.
— Что именно о даче?
— Давай лучше лично, хорошо? Не по телефону.
Я согласилась, хотя внутри у меня неприятно сжалось. Было ощущение, что хороших новостей этот разговор не принесёт.
В субботу Артём и Виктория приехали без Егора — оставили его у Викторииных родителей. Виктория выглядела напряжённой, Артём был непривычно серьёзен. Мы прошли на кухню. Я заварила чай, достала вазочку с сушками и поставила её на стол.
— Мы хотели поговорить с тобой откровенно, — начал Артём.
— Слушаю.
— Марин, ты знаешь, мы сейчас снимаем квартиру. На своё жильё копим, но пока всё идёт медленно. Егор растёт, ему нужно больше места, свежий воздух, двор.
Я ничего не сказала, только кивнула.
— И мы подумали, — продолжил он осторожно, — может, нам пожить на даче? Временно. Год. Максимум два. Пока соберём деньги на первый взнос.
Я поставила чашку обратно на стол.
— Пожить? Здесь? В этом доме?
— Ну да. Ты ведь постоянно тут не живёшь, только приезжаешь. А мы бы жили. Виктория пока с ребёнком дома, Егору на воздухе хорошо. Я на работу ездил бы машиной, отсюда примерно час. За участком присматривали бы, огород вели, всё поддерживали в порядке.
Виктория тихо добавила:
— Мы бы платили вам. Хотя бы коммунальные. Ну, как аренду.
Я смотрела на них, а они — на меня. На несколько секунд перед глазами возникла слишком ясная картина: моя кухня, мой двор и мой дом, в котором уже устраиваются другие люди.