От этой воображаемой картины у меня неприятно сжалось внутри: Виктория на моей кухне открывает шкафчики так, будто всегда здесь жила; мои вещи сложены по коробкам и вынесены в сарай; грядки перекопаны уже не так, как нужно мне, а как удобно им. И главное — дом, который я столько лет собирала по кирпичику, вдруг перестаёт быть моим.
— Ребята, — произнесла я после паузы, — вы сейчас это всерьёз говорите?
— Конечно всерьёз, — Артём наклонился ближе к столу. — Мы не с бухты-барахты пришли. Всё обсудили, прикинули. Это нормальное решение. Для тебя, кстати, тоже хорошо: дом не будет стоять закрытым. Зимой его всё равно надо прогревать, иначе трубы прихватит морозом. А мы бы топили, смотрели за всем.
— Он не стоит закрытым, — спокойно ответила я. — Я сюда приезжаю. Почти каждую неделю.
— Ну не прямо каждую, — возразил он. — Бывает, и пропускаешь. Да и участок немаленький, одной тебе с ним непросто. А мы бы помогали.
Я посмотрела на Викторию. Она сидела, уставившись в стол, и машинально вертела обручальное кольцо. Видно было, что ей неудобно. Но она не перебивала Артёма и не пыталась его остановить. Значит, это не его внезапная идея, а их общее решение.
— Артём, — медленно сказала я, подбирая слова, — если говорить прямо, вы хотите, чтобы я пустила вас жить в мой дом.
— Не «пустила» насовсем, — торопливо поправил он. — Мы же объясняем: временно. На год, максимум на два. Потом решим свои вопросы и съедем.
— А если я не хочу? — спросила я. — Если мне не нужны жильцы в моём доме?
Артём откинулся назад и посмотрел на меня так, будто я никак не могла понять очевидного.
— Марин, ну что ты теряешь? Дом всё равно большую часть времени пустой. Мы же не посторонние люди. Мы семья.
Вот опять оно. Это слово. «Семья». Как ключ, которым пытаются открыть любую чужую дверь.
— Артём, — сказала я твёрже, — не надо прикрываться семьёй каждый раз, когда тебе что-то нужно. Родство не даёт права распоряжаться чужим.
— Я ничем не распоряжаюсь, — нахмурился он.
— Ты просишь. Но просишь так, словно я не имею права отказать. Будто раз мы родственники, я автоматически должна согласиться.
Виктория наконец подняла глаза.
— Марина Викторовна, мы правда не хотели ничего плохого, — тихо сказала она. — Просто у нас положение сейчас сложное. Мы думали, вы войдёте в ситуацию.
— Я в неё вхожу, — ответила я. — Но понять вашу ситуацию и отдать вам дом — это не одно и то же.
Артём поставил локти на стол, наклонился и закрыл лицо ладонями.
— Мы уже не понимаем, куда деваться, — глухо проговорил он. — С ипотекой не получается. Съёмная квартира забирает почти половину зарплаты. Егору нужен садик, а по регистрации нас не принимают.
Я смотрела на него и видела перед собой молодого крепкого мужчину, который почему-то был уверен: если ему трудно, кто-то старший обязан подставить плечо. Не посоветовать, не поддержать, а именно решить проблему вместо него. И если этого не происходит — значит, мир устроен несправедливо.
— Артём, мне тебя жаль, — сказала я. — Честно. Но я не могу закрывать ваши жилищные вопросы ценой своего дома.
— Почему? — он резко поднял голову. — Ты же здесь постоянно не живёшь.
— Живу, — ответила я. — По-своему, но живу. Это мой дом, моя дача, моё место. Я его покупала, ремонтировала, обустраивала, оплачиваю счета, вкладываю в него силы. И я никому не обязана его уступать. Даже близким.
Артём шумно отодвинул стул и поднялся.
— Ясно. Всё понял. Прости, что побеспокоили.
Он направился к двери. Виктория тоже встала.
— Простите нас, пожалуйста, — сказала она почти шёпотом. — Мы не хотели вас задеть.
Я не пошла их провожать. Осталась сидеть за столом. Спустя минуту хлопнула входная дверь, потом за окном завёлся мотор, и машина выехала со двора. Калитку они не закрыли. Ветер тут же принялся раскачивать её туда-сюда, и металлический скрип неприятно резал слух.
Я поднялась, вышла на крыльцо и плотно задвинула щеколду.
Вечером я долго сидела на кухне. Чайник вскипел, щёлкнул и выключился, но я даже не встала налить себе чаю. Просто смотрела в окно: на забор, который красила своими руками; на спирею, посаженную там, где раньше рос жасмин; на грядки, укрытые на зиму лапником.
Всё это принадлежало мне не только по документам. Оно было моим потому, что я сама это выбрала. Эту землю, этот дом, этот уклад. И у меня было право решать, кого впускать в это пространство, а кого — нет.
Телефон коротко пискнул. Сообщение от Натальи: «Артём расстроен. Не понимаю, почему ты так с ним поступила. Он же помощи попросил».
Я ответила: «Он попросил не помощи. Он попросил мой дом».
Наталья почти сразу написала: «Ну могла бы и уступить. Тебе что, жалко?»
Я несколько секунд смотрела на экран, потом набрала: «Представь, что я попрошу у тебя твою квартиру на два года. Просто временно пожить. Ты бы согласилась?»
Сообщение ушло. Ответ пришёл через минуту: «Это другое».
Я написала: «Почему другое?»
На этот вопрос она уже не ответила. Я подождала минут тридцать, потом убрала телефон в карман и прошла в комнату.
Перед сном я достала из шкафа папку с бумагами. Договор купли-продажи, документы на право собственности, квитанции за газ и электричество, акты по ремонту крыши, гарантия на конвектор — всё лежало аккуратно, по файлам. Я перелистала бумаги, будто проверяла не их, а саму себя. Потом сложила всё обратно, завязала тесёмки и убрала папку в ящик письменного стола.
На следующий день я позвонила в мастерскую и заказала новую входную дверь. Старая ещё держалась неплохо, но замок на ней был самый обычный.
— От кого защищаемся? — с усмешкой спросил мастер, когда приехал делать замеры.
— От тех, кто привык заходить без стука, — ответила я.
Он хмыкнул и вывел в блокноте: «усиленный замок».
Через неделю дверь установили. Мне выдали два комплекта ключей. Один я оставила при себе, второй убрала в сейф на работе. Больше ключей не существовало. Ни у сестры, ни у Артёма, ни у Виктории.
В декабре я снова поехала на дачу — проверить трубы и отопление. Зима выдалась снежная, дорогу к нашему участку чистили плохо, и последние метры я шла почти по колено в снегу, с лопатой в руке. Пока пробиралась к калитке, думала: я бы никогда не попросила кого-то ехать сюда ради меня через такие сугробы. Но и отдавать это место тоже не собиралась. Уже точно нет.
В доме было морозно, зато сухо. Конвектор работал как надо. Я прибавила мощность, набрала воды в чайник и села за стол, чтобы перекусить. За окном виднелся ровный коричневый забор и новая калитка — закрытая, крепкая, моя.
Телефон молчал. Наталья не звонила. Артём не писал. Я понимала, что они обижены, и, скорее всего, эта обида ещё долго будет жить у них внутри. Но вины я больше не чувствовала. Вместо неё появилось тихое, устойчивое спокойствие — то самое, которое приходит, когда наконец говоришь «нет» и не пытаешься потом оправдываться.
Я откусила бутерброд и подумала: может быть, когда-нибудь Артём меня поймёт. Когда у него появится собственный дом — не съёмный, не временный, не чужой. Когда он сам прибьёт первую полку, посадит первый куст, вложит туда деньги, силы, выходные, настроение. И когда кто-нибудь без спроса начнёт двигать его вещи, менять его планы и говорить: «Ну ты же всё равно не каждый день здесь бываешь». Возможно, тогда он вспомнит наш разговор. Возможно, даже позвонит. А может, и нет.
Но сейчас своего дома у него не было. А у меня — был. И я больше не собиралась стыдиться того, что хочу оставить его себе.
Перед отъездом я вышла на крыльцо и оглядела участок. Снег лежал нетронутым полотном, без единого лишнего следа. Никто не ходил по моим дорожкам, не ставил машину у крыльца, не переставлял вещи и не сажал цветы там, где я выкорчевала старые кусты.
Я закрыла дверь на новый замок, поправила шарф и пошла к станции. В пригородной электричке села у окна и смотрела, как за стеклом медленно тянутся заснеженные перелески. На душе было ровно и тихо. Я думала только об одном: разве если человек живёт один и не бывает на даче каждый день, это означает, что он обязан отдать её родственникам?