Я подняла на неё взгляд.
— Какие именно тарелки?
— Ну те, из шкафа. С синей полоской по краю. Я их вниз переложила, в ящик. Так удобнее.
Я молча отодвинула стул и подошла к буфету. Сервиз, который я нарочно хранила на самой верхней полке, потому что он остался мне от мамы, теперь действительно стоял внизу. Тарелки были составлены неровно, одна чуть выступала из стопки. Я взяла её в руки и сразу увидела свежий скол на краю.
— Виктория, — произнесла я, стараясь говорить спокойно, — эти тарелки трогать не нужно. Совсем. Никогда.
Она вскинула брови, будто я сделала замечание из-за какой-то ерунды.
— А что в них такого? Это же не музейный экспонат.
— Не музейный, — согласилась я. — Но это мои вещи. И они должны лежать там, куда я их поставила.
Виктория поджала губы, обиженно отвернулась и вышла на веранду. Почти сразу оттуда донёсся её голос: она кому-то звонила. Судя по тону — Артёму.
— Твоя тётя мне сейчас выговор устроила из-за каких-то тарелок… Да, правда… Сказала вообще не трогать… А я откуда знала? Стояли себе в шкафу, пыль собирали…
Я прикрыла кухонную дверь и вернулась к столу. Чай уже стал холодным. Я всё равно допила его до конца, потом убрала кружку и пошла переодеваться.
К одиннадцати приехал Артём. Машину он поставил аккуратнее, чем Виктория, не перекрыв проход, и первым делом открыл багажник, доставая оттуда инструменты.
— Марин, привет! — окликнул он меня, заметив на крыльце. — Я сейчас калитку доделаю, а потом яблоню посмотрю. Ты вроде говорила, что там сухие ветки торчат.
Я спустилась по ступенькам и подошла ближе.
— Артём, я не просила тебя трогать яблоню.
Он выпрямился, держа в руке ножовку, и улыбнулся. Улыбка была удивительно похожа на улыбку Сергея, мужа моей сестры: широкая, уверенная, почти снисходительная. Так улыбаются люди, которые заранее убеждены, что поступают правильно и спорить с ними бессмысленно.
— Так они же сухие, — сказал он. — Я ещё в прошлый раз заметил. Зачем им там торчать?
— Сухие ветки я убираю сама. Осенью. Каждый год. Мне в этом помогать не надо.
Артём перекинул ножовку в другую руку и посмотрел на меня уже внимательнее.
— Марин, ну ты чего? Я же не лезу просто так. Дом старенький, участок немаленький. Одной тебе тяжеловато. Мы с Викторией подумали: будем иногда приезжать, помогать по хозяйству. По выходным, например, когда ты сама не успеваешь.
— А кто решил, что я не успеваю?
— Ну… бывает же. Ты по субботам работаешь. Или свои дела какие-то. Мы же без претензий. Нам, наоборот, приятно.
Я смотрела на него и пыталась понять, правда ли он не слышит себя. Он говорил о моём доме таким тоном, словно имел на него какое-то естественное право. Словно моё согласие было необязательной формальностью. Или он всё прекрасно понимал, но считал, что родственникам можно.
— Артём, — сказала я медленно, чтобы каждое слово дошло, — этот дом принадлежит мне. Я купила его сама, на свои деньги. Я оплачиваю свет, газ, воду, ремонт, налоги, всё. Я решаю, когда сюда приезжать, кого пускать и что делать на участке. Это понятно?
Улыбка с его лица исчезла.
— Понятно, конечно. Мы разве спорим? Никто ни на что не претендует. Мы просто хотим помочь.
— Помощь начинается с вопроса: нужна ли она. А не с того, что люди приезжают без предупреждения, заходят в дом, переставляют мои вещи и собираются пилить деревья.
— Какие деревья? — он нахмурился. — Я же ничего не спилил.
— Вот и не спиливай.
Я развернулась и ушла обратно в дом. За моей спиной Артём негромко произнёс:
— Понял, принял.
Сказал он это таким тоном, каким отвечают начальнику на коротком совещании: без явной обиды, но и без настоящего понимания.
Вечером я заперлась в своей комнате и открыла ноутбук. Работаю я в страховой компании, в отделе, который занимается урегулированием имущественных убытков. Уже двадцать лет я разбираю истории, где кто-то что-то повредил, испортил, залил, разбил или сломал, а потом нужно выяснять: кто виноват, как именно это произошло, во сколько оценить ущерб и кто обязан платить.
Я привыкла к актам, заявлениям, формулировкам и тому, что устная договорённость ничего не значит, если её нельзя подтвердить документом. На работе это было очевидно. А здесь, на даче, я почему-то долго верила, что в семье всё устроено иначе.
В почте висели три новые заявки. Первая — залив квартиры соседей снизу. Вторая — повреждённая фара на парковке. Третья — дерево упало на забор и проломило секцию. Я открыла первое письмо и быстро пробежала глазами текст. Заявительница писала: «Я думала, мы договорились по-соседски, а они взяли и подали официальное заявление».
Я невесело усмехнулась и закрыла ноутбук.
В воскресенье Виктория и Артём собрались уезжать после обеда. Егор капризничал, Виктория торопилась и раздражённо складывала детские вещи, а Артём загружал в багажник тот самый незнакомый шезлонг, который я раньше заметила возле крыльца.
— А это чей? — спросила я, кивнув на него.
— Наш, — ответил Артём. — Мы привезли. Твой в сарай убрали, у него спинка не держится. А этот новый, нормальный. Пусть тут стоит, нам не жалко.
— Спасибо, но мой меня устраивает. Заберите свой обратно.
Виктория переглянулась с Артёмом так, будто я опять сказала что-то странное.
— Марина Викторовна, — мягко, но с явным укором произнесла она, — ну зачем вы так принципиально? Шезлонг хороший, удобный. Егор в нём даже спать может.
— У меня есть свой. Мне его достаточно. Этот заберите.
Они забрали. Артём без слов сложил шезлонг, сунул его в багажник и сел за руль. Виктория устроилась рядом, демонстративно отвернувшись к окну. Машина выехала за ворота, а я подошла к калитке и закрыла её на щеколду.
Через неделю позвонила сестра.
— Марин, ты зачем Артёма с Викторией фактически выгнала? — начала Наталья без предисловий. — Они же от чистого сердца. Ребёнка на свежий воздух привезли, тебе помочь хотели. А ты встретила их так, будто они чужие люди.
— Наталья, — сказала я, — они приехали, не предупредив меня. Когда меня не было дома. Зашли внутрь без разрешения. Переложили мои вещи. Разбили тарелку. По-твоему, это нормально?
— Разбили? Да ладно тебе, тарелка. Не золотая ведь. Я куплю тебе другую.
— Дело не в тарелке.
— А в чём тогда?
Я на секунду замолчала. Сестра действительно не понимала. Для неё дача давно стала чем-то вроде общей семейной территории: как родительская квартира, куда можно приехать в любое время, где у всех есть ключи и никто не обязан спрашивать разрешения у того, кто формально хозяин.
— Наташ, чей это дом? — спросила я.
— Твой, конечно.
— Тогда почему ты всё время говоришь «мы»?
— Потому что мы семья.
Я устало выдохнула.
— Семья — это не синоним общего имущества. Семья — это когда уважают чужие границы.
В трубке повисла пауза. Я слышала только её дыхание.
— Марин, — наконец сказала Наталья уже тише, — ты после развода стала какая-то… напряжённая. Раньше проще ко всему относилась. А теперь за каждую мелочь цепляешься.
— Может быть, я просто перестала позволять другим решать за меня?
На этом разговор и закончился. Ни к чему мы не пришли. Я положила телефон на стол и ещё долго сидела на кухне, глядя на перекошенную полку в шкафу.
Прошёл месяц. Я снова собралась на дачу, на этот раз в пятницу днём. Взяла отгул, потому что хотела спокойно поработать в саду, без спешки и чужих голосов. На станции было солнечно и тихо. Я шла по просёлочной дороге, несла сумку и думала о том, как приду, приму душ, заварю себе крепкий чай и сяду на веранде с книгой.
Калитка оказалась заперта. Я открыла её своим ключом, вошла во двор — и сразу почувствовала, что что-то изменилось.
Перед домом, на том самом месте, где всегда рос жасмин, теперь была клумба. Чужая, аккуратная, слишком правильная. Низенький декоративный заборчик из магазина, ровные рядки бархатцев и петуний, свежая земля между ними. А жасмина не было.
Я остановилась как вкопанная. Этот куст посадила мама, когда я купила дачу. Это был её подарок на новоселье: небольшой жасмин с белыми цветами и таким запахом, что в июне им наполнялся весь двор. Через три года мамы не стало. Жасмин остался. Я берегла его, подрезала, укрывала перед холодами и каждую весну ждала, когда на нём появятся первые зелёные почки.
Я медленно направилась к клумбе.