В ту пятницу до дачи я добралась непривычно поздно — уже перевалило за восемь. Электричка еле ползла, потом перед переездом мы простояли минут двадцать, а от станции мне пришлось идти пешком почти в полной темноте, освещая тропинку экраном телефона.
У калитки я остановилась. Она была открыта. Не просто неплотно прикрыта — именно не заперта: щеколда болталась сбоку. А в доме, на крыльце, горел свет.
Я опустила сумку на землю и несколько секунд стояла неподвижно. Внутри кто-то был. Только это точно были не воры. Воры не включают верхний свет и не оставляют машину так, чтобы её было видно с дороги. Автомобиль я заметила ещё на повороте: тёмный кроссовер, распахнутый багажник, рядом на траве — две картонные коробки и складной стул.
Я вошла в дом и сняла обувь. На коврике в прихожей стояли чужие грязные кроссовки — большие, примерно сорок третьего размера. С кухни доносился женский голос, громкий, уверенный, с той особой интонацией, с какой разговаривают люди, уже почувствовавшие себя хозяевами.
— …я и говорю: раз уж приехали, надо заодно лампочки заменить. Чего откладывать?
На кухонном пороге я увидела Викторию — жену моего племянника. Она стояла ко мне спиной возле раскрытого навесного шкафчика и перекладывала банки с вареньем. На столе лежал её телефон, включённый на громкую связь. По голосу было ясно: звонила моя сестра.
— Виктория, ты Марину предупредила? — спросила сестра из динамика.
— А зачем? — беззаботно ответила та. — Она же в эти выходные вроде не собиралась. Артём сказал, что тётя Марина только на следующей неделе приедет.
Я негромко кашлянула.
Виктория резко обернулась.
— Ой.
Я промолчала. Просто смотрела на неё. Она быстро вытерла ладони о джинсы и улыбнулась — так улыбаются, когда человека застали за чем-то неудобным, но он не считает себя виноватым.
— Мы тут решили немного порядок навести, — сказала она поспешно. — Вы же говорили, что полку надо закрепить. Артём уже прибил. И калитку смазал, она скрипела.
Я перевела взгляд на полку. Она висела выше прежнего сантиметра на три и держалась на каких-то неподходящих саморезах — слишком длинных. Один из них даже прошёл насквозь через заднюю стенку шкафчика. Эту полку я сама устанавливала десять лет назад, когда купила дом. И все эти годы она висела ровно.
— Полку, — медленно произнесла я, — я прибивать не просила.
— Ну как же, — удивилась Виктория. — Вы ведь говорили, что дверца перекосилась. Артём посмотрел, сказал, там вся конструкция расшаталась. Мы и подумали: зачем тянуть?
Из телефона тут же раздался голос сестры:
— Марин, ты только не злись. Они же от души. Егорке полезно на свежем воздухе, а у них в квартире духота. Ты ведь сама говорила: приезжайте.
— Я говорила приезжать, когда я здесь, — ответила я. — И сначала звонить.
Виктория подняла телефон, бросила в трубку: «Я потом перезвоню», — и отключила связь.
Мы остались вдвоём.
Из соседней комнаты послышался плач ребёнка — трёхлетнего Егора, сына Виктории и Артёма. Виктория тут же сорвалась с места и, уже на ходу, сказала:
— Вы не переживайте, мы ничего не испортим. Мы аккуратно. Спим на веранде, на раскладушке. Завтра уедем.
Я осталась стоять у стола и смотреть на открытый шкафчик. Банки с вареньем были переставлены. Мои банки. С моего участка. Из моей смородины и моего крыжовника. Я всегда расставляла их аккуратно, этикетками вперёд: с подписью и датой — «кр. красн. 2023», «крыж. с айвой 2024». Теперь они стояли как попало. Некоторые вообще были повернуты надписями к стене.
Я закрыла дверцу шкафчика и вышла на крыльцо.
Кроссовер Виктории стоял почти вплотную к дому и бампером прижимал куст чубушника. На заднем сиденье виднелось детское кресло. Рядом с машиной лежал незнакомый разобранный шезлонг. Я несколько секунд рассматривала его, пытаясь понять, откуда он вообще здесь взялся.
Потом опустилась на ступеньку.
Из дома доносился голос Виктории — она успокаивала Егора. В кармане завибрировал телефон. Пришло сообщение от сестры:
«Марин, главное — не кипятись. Они помочь хотели. Артём в свой выходной из города приехал, с работы отпросился. Им теперь что, обратно ехать?»
Я перечитала это сообщение дважды.
Сестра писала так, будто всё уже решено без меня. Будто моё согласие — мелкая формальность, которую можно обойти, если прикрыться хорошими намерениями.
Я убрала телефон в карман и вернулась в дом.
Эта дача появилась у меня десять лет назад. Мне тогда было сорок восемь. Я только развелась, и мы с бывшим мужем продали нашу трёхкомнатную квартиру в городе. Деньги разделили поровну. На свою часть я купила маленькую однокомнатную квартиру и этот участок с домом.
Домик был старый, щитовой, с печным отоплением. Зато земля — хорошая: шесть соток, яблони, три куста чёрной смородины и малинник вдоль забора.
Когда я оформляла покупку, сестра сказала:
— Зачем тебе такая обуза? Там же печь топить надо, забор менять, крыша течёт. Ты одна не справишься.
Я тогда ответила, что справлюсь.
И справилась.
За десять лет я перекрыла крышу, убрала печь и поставила газовый конвектор, сделала душевую кабину с бойлером, переложила плитку на веранде и привела малинник в такой порядок, что теперь за сезон собирала по два ведра ягоды. Всё это делалось на мои деньги. Где могла — я работала сама. Где не хватало сил или умения — нанимала мастеров.
Сестра за всё это время приезжала сюда трижды. Два раза — на шашлыки. Один раз — якобы помочь красить забор. Она покрасила примерно час, потом заявила, что устала, и ушла в дом пить чай.
Артём бывал чаще. В детстве я нередко забирала его сюда на лето. Он носился по участку с соседскими мальчишками, ловил ящериц, копал червей, ел ягоды прямо с куста. Но это было давно, ещё до его института.
Теперь ему двадцать девять. Он работает менеджером по продажам в автосалоне, женился, у него родился ребёнок. Парень он неплохой, только есть у него одна особенность: он улыбается всегда, даже когда ситуация совсем к улыбке не располагает.
Викторию я знала поверхностно. Она относилась к тем молодым женщинам, которые со старшими разговаривают вежливо, но без всякого настоящего интереса. На семейных застольях в основном смотрела в телефон. На мои вопросы отвечала коротко. Однажды я спросила, где она работает, и она сказала: «В офисе», — после чего сразу отвернулась. Расспрашивать дальше я не стала.
В субботу утром я проснулась в семь от грохота посуды на кухне. Виктория варила кашу Егору.
Я вышла, набрала воды в электрический чайник и нажала кнопку. Индикатор загорелся.
— Ой, мы ваш чай не брали, — тут же сказала Виктория. — У нас свой, дорожный. Хотите, вам тоже заварю?
— Я сама.
Я открыла холодильник. Внутри стоял пакет с продуктами, которые покупала не я: йогурты, детское молоко, упаковка сосисок. На полке лежал сыр в заводской плёнке. Мой творог был задвинут куда-то в самый угол.
Я молча достала творог, села за стол и начала есть. Чайник вскипел и щёлкнул. Я налила себе чай в свою кружку — простую глиняную, купленную на ярмарке лет пять назад.
Виктория посмотрела на неё так, словно видела впервые не кружку, а какую-то редкость.
— Красивая у вас посуда, — сказала она. — Я вчера ваши тарелки переставила, а то они слишком высоко стояли. Егор ведь может до них дотянуться.