А я в тот вечер ждала совсем другого — звонка от Игоря.
Но телефон так и не зазвонил. Ни поздно вечером, ни утром, ни даже на следующий день.
Спустя три дня позвонила мама.
— Марина, зачем ты так с Алиной?
Голос у неё был непривычно ломкий. Она говорила почти шёпотом, словно боялась, что её кто-то услышит из соседней комнаты.
— Мам, она при двух сотнях моих коллег заявила, что я сплю с руководством.
— Да она просто не сообразила, что говорит! Сорвалась. Выпила лишнего, наговорила ерунды.
— Ей тридцать девять. Она начальник отдела, где двенадцать сотрудников. Какое ещё «сорвалась»?
На том конце повисла пауза.
— Игорь очень переживает, — наконец сказала мама. — Говорит, Алина после того вечера почти не ест. Сидит, плачет.
— А я, значит, не переживала? Семь лет, мам. Восемьдесят четыре семейных ужина. «Офисная мышь», «бумажная душонка», «без амбиций, без будущего». Три раза она распускала про меня сплетни на работе — я промолчала. А потом она заорала это на весь зал. Перед моими подчинёнными. Перед генеральным. Ты вообще понимаешь, что это было?
— Понимаю, Марина. Но она всё-таки жена Игоря. Вы семья.
— Семья — это не когда тебя унижают при трёхстах свидетелях.
— Можно было потом с ней поговорить. Спокойно. Отвести в сторону, объяснить…
— Она не в сторону меня отвела, мама. Она выбрала зал, полный людей. Я не устраивала эту сцену. Я просто ответила там, где меня ударили.
Я слышала, как у мамы на кухне тикают настенные часы. Ровно, сухо, безучастно.
— Ты понимаешь, что теперь Игорь оказался между вами? — тихо спросила она.
— Он семь лет был между нами. Только всё это время я молчала. А он молчал вместе со мной.
Мама тяжело выдохнула. И отключилась.
Я осталась сидеть на кухне с телефоном в руке. За окном медленно валил плотный декабрьский снег. Чай в кружке давно остыл. Пальцы всё ещё сжимали корпус телефона так, будто я ждала продолжения разговора.
Игорь написал только через пять дней.
Сообщение было коротким: «Алина каждый вечер плачет. Ты могла бы извиниться».
Извиниться.
Семь лет терпения. Восемьдесят четыре ужина. Три грязные истории за моей спиной. Один выкрик на весь зал — и извиняться должна была я.
Я набрала: «За что конкретно, Игорь?»
Ответа не пришло.
На работе Алина появилась девятого января. Я заметила её в коридоре: она шла в мою сторону, но, увидев меня, резко свернула к лестнице, хотя путь мимо моего кабинета был короче. Ногти у неё были коротко острижены. И впервые за много лет — без лака.
В пятницу она передала бюджет маркетинга на согласование. Не зашла сама. Не постучала. Просто оставила папку у секретаря.
Я пролистала документы. По цифрам всё было чисто: ни завышенных сумм, ни ошибок, ни странных расходов. Алина никогда не была глупой. Она прекрасно понимала, что теперь каждая заявка проходит через мой кабинет. Каждая гривна, потраченная на рекламу. Каждое согласование. Каждая строка в бюджете.
В конце января на планёрке она сидела почти на другом конце стола. Глаза держала в ноутбуке. Когда я спросила про расходы на весеннюю выставку, ответила быстро и сухо, даже не подняв взгляда.
От прежней Алины — шумной, самоуверенной, с золотыми ногтями и привычкой занимать собой всё пространство — будто ничего не осталось. Передо мной сидела просто руководитель отдела, которая говорила ровно, по делу и старалась быть незаметной.
На январский семейный ужин Игорь приехал без неё.
Мама достала лишнюю тарелку, посмотрела на неё пару секунд и молча убрала обратно в шкаф. Никто ничего не сказал.
За столом Игорь вдруг произнёс:
— Алина говорит, ей теперь стыдно появляться в офисе. Все шепчутся.
— Ей не было стыдно орать на весь ресторан, — спокойно ответила я.
— Марина, это другое.
— Чем именно?
— Она вспылила. А ты ударила намеренно. При всех выставила её подчинённой. Про бюджет, про маркетинг… Зачем это было?
— Затем, что семь лет она называла меня мелким клерком. Тоже при людях. Я ответила один раз.
— Но ты теперь руководитель. Ты выше этого. Могла промолчать.
— Я молчала семь лет, Игорь. И к чему это привело? Она решила, что можно ещё громче.
Он сжал вилку, но ничего не сказал.
— Это не месть, — добавила я. — Это последствия. Прямые.
Остаток ужина прошёл почти без слов. Игорь доел, поблагодарил маму и уехал минут на сорок раньше, чем обычно. Мама мыла посуду, стоя ко мне спиной, и ни разу не обернулась.
Потом прошли два месяца.
На работе Алина здоровалась со мной коротким кивком. Почти сквозь зубы. В коридорах старалась уходить в сторону. На совещаниях отвечала точно, профессионально, но в глаза не смотрела никогда.
На семейные ужины она больше не приезжала. Игорь навещал маму один. Писал мне редко и без лишних слов: «Мама просит купить лекарства». Или: «У папы юбилей в субботу».
Мама звонила примерно раз в неделю. И каждый разговор рано или поздно сводился к одному:
— Вы же родные. Надо мириться. Ты старшая, Марина. Уступи.
Я молчала.
Потому что не понимала, что именно мне ещё уступать. Я уже уступала семь лет. Восемьдесят четыре ужина. Три сплетни на работе. Один публичный удар при двух сотнях людей.
А про Алину потом стали доходить слухи. Будто она рассказывает подругам: «Марина специально скрывала свою должность, чтобы однажды меня поймать. Воспользовалась властью и унизила меня».
Но я никого не ловила.
Я просто однажды перестала молчать. Впервые за семь лет.
И всё же иногда вечерами, когда в квартире становилось слишком тихо, а за стеклом таял мокрый февральский снег, я сидела на кухне над давно остывшим чаем и снова прокручивала тот вечер.
Может, правда можно было иначе?
Не при всех. Не про бюджет. Не так жёстко. Просто развернуться и выйти из зала.
А потом я вспоминала её голос — громкий, уверенный, почти весёлый: «Она здесь только потому, что спит с начальством!»
И эти двести лиц, которые одновременно повернулись ко мне.
И тогда я снова думала: нет. В тот раз молчать было нельзя.
Или всё-таки можно было?
Я действительно перегнула тогда на корпоративе? Или Алина сама получила ровно то, к чему шла все эти годы?
