Он вытащил измятый листок, на котором неровным почерком были набросаны какие-то подсчеты.
— Мы тут прикинули, — важно начал Дмитрий Сергеевич, разглаживая бумажку на колене. — Квартира сейчас стоит примерно два миллиона гривен. Значит, наша часть выходит где-то шестьсот сорок тысяч. Но мы, Марина, люди простые, можем забрать и деньгами. Чтобы тебе не пришлось жилье продавать. Хотя продашь — у тебя останется около миллиона трехсот с лишним, купишь себе однокомнатную где-нибудь на окраине Киева или еще дальше. А нам эти средства сейчас очень нужны. Старость, сама понимаешь.
— Шестьсот сорок тысяч… — едва слышно повторила Марина.
Таких денег у нее не было. Даже близко. Илья зарабатывал нормально, но незадолго до трагедии они сделали ремонт, взяли в кредит новую машину… Теперь этот кредит лег на нее одну. На счетах оставались жалкие остатки, которых хватило бы разве что на несколько месяцев самой осторожной жизни.
— И это еще без поправки на рост цен, — тут же вставила Тамара Викторовна. — Ты нас за простаков не держи. Ровно шестьсот сорок тысяч, и меньше мы не возьмем. Не хочешь — продавай квартиру. Нам, в общем-то, все равно. Главное, чтобы деньги были.
— Но у меня нет такой суммы, — Марина почувствовала, как горячая слеза сорвалась и поползла по щеке. — Вы слышите меня? Нет у меня этих денег. После Ильи остался кредит, я только пытаюсь удержаться на плаву.
— Это уже не наше дело, — Дмитрий Сергеевич поднялся с таким видом, будто разговор был завершен окончательно. — Думай, Марина. Вертеться надо. Мы даем тебе месяц. Через месяц идем в суд. Либо рассчитываешься с нами, либо квартиру продают через торги. Может, там еще больше выйдет. Так что поразмысли хорошенько. Пойдем, мать.
Они исчезли так же резко, как и появились. После них в комнате повис тяжелый запах дешевых сигарет, мокрой ткани и старого, давно не проветриваемого жилья.
Марина осталась стоять посреди комнаты. Она смотрела на продавленную подушку на диване — именно там только что сидела Тамара Викторовна.
А потом силы разом оставили ее. Колени дрогнули, и Марина опустилась на пол, прямо туда, где сидела до их прихода.
Следующие две недели слились для нее в один мутный, бесконечный день. Марина ходила по юристам, собирала консультации, задавала одни и те же вопросы и каждый раз слышала почти одинаковый ответ: Дмитрий Сергеевич сказал правду.
Как бы дико и бесчеловечно это ни выглядело, закон действительно был на стороне родителей Ильи. Если они заявили свои права на наследство — а вскоре выяснилось, что заявление нотариусу уже подано, — то как пенсионеры и нетрудоспособные родственники они могли претендовать на обязательную долю.
Ей объясняли: выиграть суд почти невозможно. Единственный шанс — доказать, что родители много лет не поддерживали связь с сыном, не помогали ему, не участвовали в его жизни. Но для этого требовались свидетели, документы, подтверждения. А главное — сам Илья уже не мог сказать ни слова.
— Пытайтесь договориться, — посоветовал ей пожилой адвокат, устало разведя руками. — Просите уменьшить сумму. Если не получится — готовьтесь к продаже квартиры.
Марина пыталась. Она звонила Тамаре Викторовне, старалась говорить спокойно, объясняла про кредит, про работу, на которую только недавно вернулась, про то, что не в состоянии достать такую сумму. Свекровь молча выслушала ее, а потом холодно ответила:
— Твой кредит — твоя забота. Замуж выходила — знала, на что шла. А нам деньги нужны. У нас крыша протекает, ремонт делать надо. Сын при жизни не помогал, так пусть хоть после смерти пользу принесет.
После этих слов внутри Марины что-то окончательно оборвалось. Она поняла: разговаривать больше не с кем. Для них Илья давно перестал быть сыном. Он превратился в источник денег, который наконец-то, пусть и таким страшным способом, начал приносить выгоду.
Ровно через месяц, в назначенный день, они снова явились к ней.
На этот раз Марина их ждала. Она сильно похудела, лицо стало бледным, под глазами залегли темные тени, но в ее взгляде появилась жесткость, которой раньше не было. Она открыла дверь без лишних слов и молча провела их на кухню.
— Ну что, решила? — спросил Дмитрий Сергеевич, снова опускаясь за стол.
