— Присядь, Тамара. Разговор будет серьезный.
Тамара Викторовна молча опустилась на диван, плотно сжав губы. В комнате сразу стало так тихо, что слышно было, как мокрый снег шуршит и постукивает по оконному стеклу.
— Был у нас сын, Илья, — заговорил Дмитрий Сергеевич, и Марина невольно вздрогнула от этого сухого «был». — Царство ему небесное.
Он старательно перекрестился в сторону пустого угла, хотя икон там никогда не висело.
— Мы люди верующие. Как положено, помянули, отпевание заказали. Пусть и не рядом, но все сделали.
— Да вы же его знать не желали, — сорвалось у Марины. Голос предательски дрогнул. — Он к вам приходил. Хотел поговорить. А вы даже дверь перед ним нормально не открыли. Он мне сам рассказывал.
Тамара Викторовна резко подалась вперед, будто ее ткнули раскаленным железом.
— Не смей! — взвизгнула она. — Не смей такое на нас вешать! Мы ему только добра хотели! Это ты его окрутила, ты ему голову заморочила, чем-то приворожила, раз он от родных родителей отвернулся! Мы его не знали? Это он нас предал! Из-за тебя, гадина!
— Потише, Тамара, — одернул ее Дмитрий Сергеевич, но по его взгляду было видно: каждое слово жены ему по душе. — Мы сюда не ругаться пришли. У нас вопрос деловой. Законный.
Он сунул руку за пазуху старого драпового пальто и вытащил сложенный вчетверо листок.
— Вот документ. Из нотариальной конторы. Мы являемся наследниками первой очереди. Отец и мать. Следовательно, имеем право на причитающуюся нам часть.
Марина смотрела на бумагу, но строчки расплывались перед глазами серыми пятнами. Смысл сказанного до нее не доходил.
— На какую часть? — едва слышно спросила она. — Вы сейчас о чем вообще?
— Не строй из себя простушку, — презрительно фыркнула Тамара Викторовна. — Об этой квартире речь. На кого она оформлена? На Илью была. Мы все выяснили. Значит, здесь и наша доля имеется. По закону.
— Но мы жили тут вместе… — Марина почувствовала, как будто опора уходит из-под ног. — Это наш дом. Мой дом тоже. Мы покупали его вдвоем. Я вложила свои деньги, те, что мне после бабушки достались.
— Подтвердить можешь? — Дмитрий Сергеевич сощурился. — Расписки есть? Договоры? Банковские переводы? Ты говоришь — вложила. А в свидетельстве о собственности кто указан? Илья Андреевич. Вот и все. Наследственное имущество подлежит разделу. Сначала выделяется супружеская доля, дальше оставшаяся часть распределяется между наследниками первой очереди. Ты как жена, мы как родители. Детей нет, других наследников тоже. Значит, от положенной половины каждому выходит по трети. Мы уже консультировались с юристом, там все ясно.
Он говорил размеренно, почти буднично, и каждое его слово било Марину сильнее пощечины. Ей никогда даже в голову не приходило рассуждать об их доме такими словами.
Илья был жив, они смеялись на этой кухне, спорили из-за цвета занавесок, вместе выбирали шкаф в прихожую. Квартира была не «имуществом» и не «наследственной массой». Она была их убежищем, последним местом, где еще оставалось дыхание прежней жизни.
— Вы не можете так поступить, — выдохнула Марина. — Это единственное, что у меня от него осталось. Здесь все связано с ним. Каждый угол. Каждая мелочь. У вас нет на это права.
— Есть, — жестко отрезала Тамара Викторовна. — По закону есть. Мы его родная кровь. А ты кто такая? Пришла, пожила и останешься чужой. Детей ему не родила, семью нормальную не сберегла. Если по справедливости, эта квартира вообще нам должна достаться. Мы его растили, кормили, на ноги ставили. А ты просто вовремя рядом оказалась.
Марина переводила взгляд с одного лица на другое и вдруг ощутила, как внутри все леденеет. Их злость, жадность и холодная уверенность пугали сильнее, чем когда-то страшная новость о смерти Ильи.
Тогда были боль, оцепенение, невозможность поверить в случившееся. А сейчас перед ней сидело другое — циничное, расчетливое предательство со стороны людей, которые даже на похороны собственного сына не пришли.
Они только прислали венок с лентой «от скорбящих родителей». Марина тогда сама вынесла его к мусорным бакам, потому что не смогла смотреть на эту фальшивую, мерзкую надпись.
— Сколько вы хотите? — спросила она, пытаясь собрать остатки самообладания. Голос стал глухим, почти беззвучным.
Дмитрий Сергеевич заметно оживился и полез в карман.
