Марина сидела прямо на ледяном полу гостиной, прижавшись лопатками к стене, и неотрывно смотрела в окно, за которым неторопливо кружился снег.
Большие рыхлые хлопья, будто сонные, бесшумно оседали на наружный подоконник, на черные оголенные ветви старого клена, на лавочку возле подъезда. Тем самым летом они с Ильей часто сидели там по вечерам, разговаривали обо всем и ни о чем, смеялись, строили планы.
Теперь то лето казалось ей чем-то выдуманным. Таким же невозможным, как и мысль о том, что Ильи больше нет.
С того дня, когда его сбила машина прямо на пешеходном переходе, прошло уже сорок дней. Водитель даже не попытался затормозить. Тогда Марине казалось, что вслед за мужем умрет и она сама. Боль была не образной, не душевной — настоящей, телесной, словно кто-то раздирал грудь изнутри.
Она почти не спала. Еда вызывала только равнодушие. Часами Марина могла сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а потом вдруг начинала перебирать вещи Ильи: старую футболку, в которой он когда-то красил лоджию, поцарапанный кошелек, любимую чашку с тонкой трещиной по краю.
Даже зубную щетку мужа она не находила в себе сил выбросить.
И именно в этот, самый черный и беззащитный период ее жизни, в прихожей неожиданно раздался звонок.
Марина вздрогнула всем телом. Она никого не ждала. Подруги иногда звонили, осторожно спрашивали, как она, но приходить без приглашения не решались, понимая, в каком состоянии она находится. Мать приезжала по выходным, привозила кастрюльки с супом и пирожки, которые Марина потом молча отодвигала в сторону.
Но сегодня была среда. Мать приехать не могла.
Звонок прозвучал снова — теперь дольше и требовательнее.
Марина с усилием поднялась. Ноги затекли, поясницу неприятно прострелило, в спине что-то сухо хрустнуло. Она машинально подтянула на плечо старый шерстяной кардиган Ильи, который с его смерти почти не снимала, и медленно пошла к двери.
Открыла она, даже не посмотрев в глазок, — и замерла.
На площадке стояли родители Ильи.
За всю жизнь Марина видела их всего дважды. Первый раз — на свадьбе, где они сидели с застывшими, будто вырезанными из камня лицами. Второй — мельком, на улице, когда Илья сделал вид, что не заметил их, и резко увел ее в сторону.
О своих родителях он почти никогда не говорил. А если Марина все же осторожно спрашивала, муж мрачнел и замыкался. Она знала только одно: они не приняли его выбор, были против брака, считали, что сын «променял родных неизвестно на кого». Когда Илья ушел к Марине, связь с ним они оборвали окончательно.
И вот теперь эти люди стояли у ее двери.
Дмитрий Сергеевич оказался высоким, тяжелым мужчиной с давящим взглядом из-под нависших бровей и красными прожилками на носу. Рядом с ним стояла Тамара Викторовна — сухая, жилистая, с крашеными рыжими волосами, выбивавшимися из-под вязаной шапки. Она цепко, почти хозяйским взглядом окинула прихожую через плечо Марины.
— Здравствуй, — произнесла Тамара Викторовна скрипучим, неприятным голосом. — Не ожидала?
Марина не ответила. Слова застряли где-то в горле, сдавленном болезненным спазмом. Она смотрела на них и никак не могла понять, зачем они пришли именно сейчас. Соболезновать? Для этого было уже слишком поздно.
— Что язык проглотила? — Дмитрий Сергеевич шагнул вперед, и Марине пришлось отступить в коридор. — Впустишь нас или будем на лестничной клетке торчать?
— Проходите, — с трудом выговорила она, ощущая, как внутри поднимается глухая, липкая тревога.
Они вошли, даже не подумав снять обувь. Тамара Викторовна сразу направилась в комнату, и Марина услышала жалобный скрип половицы.
— Ну и разруха у тебя тут, — протянула свекровь с откровенным отвращением, оглядывая гостиную.
То, чего Марина давно уже не замечала, вдруг бросилось ей в глаза: чашка с давно остывшим чаем на столе, тапочки Ильи у дивана, разбросанные бумаги, смятая кофта на кресле.
— Как в таком жить можно? Настоящий свинарник.
— Что вам нужно? — тихо спросила Марина, остановившись в дверном проеме.
Пальцы у нее мелко дрожали, и она поспешно спрятала руки в карманы кардигана.
— Что нам нужно? — Дмитрий Сергеевич опустился в кресло и развалился в нем так уверенно, будто находился у себя дома.
Он повернул голову к жене, собираясь начать разговор уже без всяких предисловий.
