И поднимать домашний фронт в квартире, где ребёнок готовится к экзаменам и зубрит билеты, я тогда не решилась.
Во вторник у меня выпала смена. Я вернулась домой уже около половины десятого вечера и ещё в прихожей поняла: в квартире что-то изменилось. В воздухе стоял чужой, тяжёлый запах — камфора, сушёный лавровый лист, всё то, чем свекровь обычно пересыпала шерстяные вещи от моли. Бутыль, оставленная на площадке, как стояла, так и стояла — целая, полная почти под самое горлышко.
Комнату Полины я узнала не сразу.
На карнизе теперь висели плотные тёмно-коричневые шторы с кистями. На кровати появилась подушка, прикрытая кружевной накидкой. На спинку стула был аккуратно наброшен байковый халатик в мелкий цветочек. Полинины рисунки, которые она несколько лет подряд лепила над письменным столом, оказались скрученными в рулон и засунутыми в какую-то магазинную коробку. Старые свитера дочери и её плюшевый заяц лежали в пакетах у батареи. А в шкафу, на Полининых плечиках, висели пальто Валентины Павловны. Три пальто.
На столе белел листок. Почерк крупный, уверенный, почти школьный:
«Полине эта комната сейчас ни к чему. Перезимую у вас, у меня сверху ремонт, с восьми утра стучат. Андрей знает. Мама».
Андрей уже спал. Он развозит товар по области, поднимается в пять утра, и будить его я не стала. Вместо этого открыла приложение от дверного звонка, куда, наверное, не заходила с прошлого года, и начала листать записи. «Движение у двери», снова «движение у двери», опять «движение у двери». За один сентябрь — двенадцать видео.
Сегодняшнее было снято без восемнадцати двенадцать. Я включила запись без звука, чтобы не разбудить мужа. На экране Валентина Павловна поднималась по лестнице, а следом за ней водитель такси тащил большую клетчатую сумку. Свекровь прошла мимо полной бутыли, даже не повернув головы, достала ключ и спокойно открыла дверь.
Я поняла: если сейчас проглочу, то к зиме в комнате Полины поселится свекровь, а дочери на каникулы поставят раскладушку где-нибудь в проходной.
Я сфотографировала всё как есть и отправила Полине. Ответ прилетел почти сразу:
«Мам, это моя комната. Я на Новый год приеду. Скажи бабушке».
Я поставила стул к окну, залезла на него и начала снимать коричневую штору. Кисти скользнули по лицу, в нос ударила всё та же камфора, от пыли защипало в горле.
До часу ночи я собирала вещи Валентины Павловны обратно в её сумки: пальто, халат, подушку, шторы. Полинины рисунки вернула на стену, плюшевого зайца посадила на кровать.
В пять утра Андрей вышел в прихожую, задел ногой клетчатую сумку и остановился.
— Это что такое?
— Мамины вещи, — сказала я. — Перед работой завезу ей.
— Ольга, она пожилой человек. У неё сверху ремонт.
— У неё сверху ремонт, а у нас — она.
Он несколько секунд молчал, потом глянул на часы и вышел, закрыв дверь чуть сильнее, чем требовалось.
В семь десять я уже нажимала на звонок у квартиры свекрови. Такси ждало внизу; поездка туда и обратно обошлась в пятьсот шестьдесят гривен. Валентина Павловна открыла в сеточке для волос. Увидела сумки — и лицо у неё мгновенно стало одновременно обиженным и деловым.
— Ваши вещи, Валентина Павловна. Комната Полины остаётся Полининой.
— Да ради бога, — быстро сказала она и втянула сумки за порог так проворно, будто боялась, что я передумаю. — Очень надо. Забирай свою комнату.
А потом, уже из-за почти прикрытой двери, прозвучало совсем другое — холодное, колючее:
— А кто твою Полину одиннадцать лет из школы забирал? Кто ей косички заплетал, пока ты по чужим номерам чемоданы раскладывала? Значит, когда я нужна была — хорошая, а теперь в такси посадила и за дверь!
Я промолчала. Только кивнула и пошла к лифту.
В машине я сидела с пустыми руками и никак не могла понять, куда их деть. Расплата пришла уже к вечеру: Андрей вернулся, молча поужинал и лёг в зале на диван. А мой телефон весь день разрывался от звонков его родственников. Я не ответила ни на один.
Перед сном я заглянула в Полинину комнату. Рисунки висели немного криво, заяц сидел у подушки, завалившись набок, а в окно — теперь без тяжёлых коричневых кистей — снова светил фонарь со двора. Я сделала фото и отправила дочери.
Полина прислала в ответ сердечко.
В пятницу в семейном чате «Родня» появилась запись от тёти Галины, сестры свекрови: «В субботу у Валентины семьдесят пять, ждём всех к трём. Ольга, ты тоже приходи, если совесть разрешит».
Совесть, как выяснилось, разрешила.
В субботу ровно к трём мы с Андреем стояли у двери Валентины Павловны: в руках хризантемы и коробка с новым пледом. Плед выбирал Андрей, платила я. Всю дорогу мы не сказали друг другу ни слова: он смотрел на дорогу, я — на его пальцы на руле.
В квартире было душно и тесно от родственников. Пахло лаком для волос, жареным луком и чем-то сладким с кухни. За разложенным столом сидели девять человек. В серванте поблёскивал хрусталь, который доставали, кажется, раз в пятилетку. Валентина Павловна в бордовой блузке восседала во главе стола и принимала поздравления с таким видом, будто командовала парадом.
Ко второму тосту она наконец добралась до главного.
— А невестка моя, — громко произнесла она, чтобы услышали даже те, кто сидел у самого края стола, — в семь утра на такси является и мои же подушки мне под нос суёт. Вернула, как ненужную посылку! А я ведь к ним всего-то раз в месяц захожу.