В восемь десять утра в замочной скважине щёлкнул ключ. Я как раз стояла в ванной, замотав мокрые волосы полотенцем, и сразу поняла по звуку, кто явился: так спокойно и без малейшей паузы открывают дверь только те, кто уверен, что в этом доме их ждут.
— Ольга, ты ещё спишь? Я фикус полью! — раздалось из коридора.
Фикус вообще-то жил не у нас, а на лестничной площадке, возле нашей двери. Одиннадцать лет назад Валентина Павловна притащила его «для красоты подъезда» — ровно тогда же, когда у неё появился ключ от нашей квартиры. За эти годы растение вытянулось мне почти до плеча, но поливать его свекровь упорно считала возможным только водой из нашего крана.
Когда я вышла из ванной, Валентина Павловна уже хозяйничала на кухне. Лейка стояла в мойке, а сама она вытаскивала вилку стиральной машины из розетки. Барабан влажно хлюпнул, будто обиделся, и затих. На дисплее светились оставшиеся сорок минут.
— Шумит без толку, — пояснила она. — Электричество ведь капает. Ты хоть представляешь, какие сейчас счета приходят?
Я ничего не ответила. Просто снова воткнула вилку в розетку и нажала кнопку запуска. Машинка недовольно заворчала и начала программу сначала — теперь на табло значился час двадцать.
— Ну конечно, — вздохнула свекровь с таким видом, словно я нарочно уронила при ней фамильный сервиз. — Я же хотела как лучше.
Пока я заваривала себе кофе, она успела навести порядок там, где его никто не просил. В ванной мои кремы оказались переставлены на верхнюю полку — «чтобы пыль не садилась». Полотенца были перевешены «нормально, по-людски». На подоконнике появилась аккуратная стопка Полининых тетрадей, к которым я не прикасалась с тех пор, как дочь уехала. Валентина Павловна брала одну вещь, переносила на пару шагов и ставила в другое место — словно шахматист, ведущий партию сразу за белых и за чёрных.
Суббота оставалась моим единственным днём без стойки администратора, бесконечных звонков и гостей, требующих номер с видом на море в городе, где моря нет и никогда не было. Если я промолчу сейчас, каждая следующая суббота будет начинаться с её ключа в нашей двери. Первого сентября Полина уехала учиться во Львов, и с того дня свекровь стала появляться не раз в неделю, как прежде, а почти ежедневно.
— Валентина Павловна, а позвонить перед тем, как выйти из дома, нельзя?
— Кому звонить? Родному сыну? — Она рассмеялась и отмахнулась. — Да я у вас бываю раз в месяц, фикус полить, и уже мешаю! Ты лучше скажи, чем ты теперь целыми днями занята, раз Полины нет? Одна ты не справляешься, я же вижу. Полотенца висят как попало. Я за тебя переживаю, глупая.
Андрей спал. Андрей вообще всегда спал, когда приходила его мать, и я давно подозревала, что это не усталость, а тщательно выбранная жизненная стратегия.
Свекровь тем временем прошла в комнату Полины, распахнула шкаф и окинула взглядом полупустые полки — придирчиво, как инспектор из обслуживающей компании.
— Сколько места освободилось, — задумчиво произнесла она.
Меня задели не сами слова, а тон. Так говорят не о комнате ребёнка. Так оценивают квартиру, к которой уже присматриваются.
Я покрутила обручальное кольцо на пальце — сначала раз, потом ещё — и пошла в кладовку. Там с лета стояла пустая пятилитровая бутыль из-под воды. Я наполнила её из крана, открыла входную дверь и поставила на площадку рядом с кадкой. Над дверью синим мигнул кружок видеозвонка. Андрей установил его полтора года назад, чтобы курьеры не нажимали кнопку впустую, и теперь любое движение у порога отзывалось у него в телефоне тремя короткими нотами. Я свои уведомления отключила почти сразу, в первую же неделю.
— Вода для фикуса теперь будет здесь, — сказала я. — Каждую субботу. Полная бутыль. Для этого ключ от квартиры не требуется.
Валентина Павловна перевела взгляд с бутыли на меня. Лицо у неё вдруг стало потерянным, и от этого она в один миг показалась совсем старой.
— Значит, выгоняешь.
Я не стала спорить и оправдываться. Просто держала дверь открытой и молча ждала.
Она вышла, громко шаркая тапками, но уже на площадке остановилась и сердито ткнула взглядом в звонок.
— И эта ваша мигалка всё время прямо в глаза светит!
Дверь за ней закрылась. На кухне стиральная машина спокойно отсчитывала свой час двадцать. Я ещё немного постояла в прихожей, вслушиваясь в тишину без чужих шагов, а потом пошла в ванную и вернула все свои кремы на нижнюю полку. Каждый до одного.
Вечером Андрей положил телефон на стол экраном вниз и, не поднимая на меня глаз, спросил:
— Зачем ты маме воду в подъезд выставила? Она плачет. Говорит, ты её даже на порог не пускаешь.
— Я не пускаю её без звонка, — ответила я. — Это не одно и то же, Андрей.
Он повертел телефон в руках, ничего не сказал и ушёл в душ. Ссориться с матерью Андрей не умел, спорить со мной не хотел, и в нашей семье это почему-то считалось миром. Пока Полина была маленькой, ключ у свекрови был нужнее мне самой, чем ей: я пропадала на сменах сутками, а бабушка означала продлёнку, горячий суп и заплетённые косы. Дважды я пыталась изменить порядок. В девятнадцатом году попросила предупреждать перед визитом и услышала, что «в семью по звонку не ходят». В прошлом году я уже попросила вернуть ключ. Андрей тогда только буркнул: «Не обижай маму», — а у Полины как раз начинался выпускной класс.