— Фикус полью — и всё, разве это беспокойство?
— Ох, Валентина, — тётя Галина укоризненно качнула головой и бросила на меня такой взгляд, словно я при всех обидела беззащитное животное.
За столом сразу пошёл шорох. Одни переглядывались, другие тяжело вздыхали, кто-то молча потянулся к бутылке.
Валентина Павловна сначала поправила салфетку, затем переложила вилку, придвинула ближе солонку и вдруг заговорила уже сухо, по-хозяйски:
— Впрочем, я не из тех, кто обижается. У меня новость. С октября сдаю свою квартиру. Двенадцать тысяч восемьсот гривен в месяц, жильчиха приличная, с ребёнком, задаток уже оставила. К пенсии подспорье. А сама к Андрею перееду. У них ведь комната свободная. Правда, сынок?
Все головы одновременно повернулись к Андрею. Он покраснел до самых ушей и пробормотал, не поднимая глаз от тарелки:
— Мам, давай не сейчас.
— Вот и правильно, — тут же поддержала тётя Галина. — Сын мать не бросит. Она же не чужая. Одной в пустой квартире сидеть — мало ли что.
И ласково похлопала Валентину Павловну по руке, будто уже утвердила решение печатью.
Я поняла: если сейчас промолчу, мою квартиру поделят прямо здесь, между салатницей и хрустальными бокалами. Потом никто не станет вспоминать, что у меня даже не спросили согласия. Зато все запомнят другое: Андрей вроде как не возражал.
Я опустила бокал на скатерть. Ткань под пальцами была чуть сырой, и стекло оставило на ней тёмное круглое пятно.
— Вы к нам не переедете, Валентина Павловна, — произнесла я ровно. — Квартира принадлежит мне. Я купила её за два года до свадьбы. И своего согласия не даю.
Тишина накрыла стол так резко, что из кухни стало слышно, как в раковину падают капли из крана.
— И если уж мы заговорили о том, как вы заходите «раз в месяц», — я взяла телефон, — у входной двери стоит звонок с камерой. Могу показать, сколько раз вы появлялись у нас в сентябре. И с чем приходили во вторник.
Андрей молча накрыл мой телефон ладонью. Его рука была горячей, тяжёлой, будто крышка.
— Ольга. Не при всех.
— Господи, — ахнула тётя Галина. — Она за матерью мужа через камеру наблюдает!
— Да пусть хоть сериал снимает, — громко заявила Валентина Павловна и победно обвела взглядом гостей. — Мне скрывать нечего.
Двоюродная сестра Андрея вместе со стулом отодвинулась от меня на несколько сантиметров.
Я убрала телефон. Остаток вечера родственники разговаривали со мной нарочито учтиво, как с посторонним человеком за стойкой, и ни разу не назвали по имени. Но это было не самое неприятное. Куда хуже оказалось другое: переезд, который ещё час назад предлагали обсудить «потом», после моего отказа вдруг стал почти решённым делом. Против «скандалистки с камерой» семья сплотилась мгновенно. А Андрей выбрал своё вечное «не при всех», и я слишком хорошо знала: чаще всего это означало «никогда».
В воскресенье вечером Валентина Павловна позвонила сама. Голос у неё был мягкий, почти виноватый.
— Олечка, мы обе вспылили. Возраст, нервы, всякое бывает. Я в субботу к вам зайду, пирог с капустой испеку. Посидим спокойно, помиримся по-человечески. Хорошо?
— Приходите, — ответила я.
Формально — на пирог.
Андрей, услышав об этом, впервые за всю неделю улыбнулся.
— Ну вот видишь? Она быстро отходит.
Мне очень хотелось, чтобы он оказался прав.
Ночью я проснулась от звука на кухне. Там тихо звучал женский голос — знакомый до последней интонации. Фраза обрывалась и начиналась заново, словно кто-то снова и снова перематывал запись назад. На кухне горел свет. Андрей сидел ко мне спиной и смотрел в телефон.
«Мама опять голосовые присылает», — подумала я и отвернулась к стене.
О той ночной кухне я Андрея так и не спросила. Всю неделю он уезжал в пять утра и ложился рано, будто специально не оставлял места для разговоров. А в пятницу возле почтовых ящиков меня остановила соседка напротив, Марина Сергеевна. Ей давно за семьдесят, и про свою дверь она всегда говорит, что та «тонкая, как бумага».
— Ваша-то в четверг снова у вас под дверью стояла, — сказала она почти шёпотом. — По телефону разговаривала. Мол, в субботу приеду с вещами, и пусть только попробует меня не пустить. Я не подслушивала, Олечка. Просто она громко говорила.
С вещами.
Значит, пирог был не знаком примирения. Пирог был тараном. Впущу в субботу чемодан — и обратно он уже не уедет. Жильчиха с ребёнком заезжает первого октября, а вопрос, куда деваться маме, решится сам собой: в комнату Полины. И навсегда.
Вечером я открыла приложение и досмотрела весь сентябрь. Девятнадцать появлений у нашей двери. Семнадцать — со своим ключом. Запись за четверг я прослушала два раза и поняла: Марина Сергеевна пересказала мне самый мягкий вариант.
Показывать это кому-либо я не собиралась. Один раз я уже попыталась достать телефон при родне — и мне закрыли экран ладонью.
В субботу в девять утра Андрей уехал в сервис менять масло. В половине десятого я позвонила мастеру, а ещё через полтора часа в прихожей уже возился молчаливый парень с небольшим чемоданчиком инструментов. Новая личинка вместе с работой обошлась в две тысячи сто гривен.
Старую он вытащил за пару минут и положил мне на ладонь: маленький латунный цилиндр, ещё тёплый от его пальцев. Когда-то я дала ключ от него бабушке, которая водила Полину в школу. А в итоге этот ключ остался у женщины, приходившей проверять, моя ли всё ещё эта квартира.
И только тогда я по-настоящему поняла, что держу в руке не обычную железку.