Я глубоко вдохнула.
— Галина Петровна, завтра я ничего вам не привезу.
— В смысле? — растерянно переспросила она.
— В прямом. Ни «Наполеона», ни селёдки под шубой. Вообще ничего. Пусть Ольга готовит — она же лучше знает, как правильно.
В трубке повисла пауза. Долгая, вязкая. Потом тихое:
— Оксаночка…
— Спокойной ночи.
Я отключилась. И вот тогда пальцы всё‑таки задрожали. Несильно, но заметно. Пришлось встать, дойти до кухни, налить себе воды. Выпила медленно, по глотку. Постепенно отпустило.
Дмитро вернулся почти к полуночи. Снял куртку, прошёл в спальню, присел на край кровати. Я лежала с закрытыми глазами, но не спала. Он долго молчал, будто собирался с мыслями.
— Оксан, — наконец произнёс он.
— Да?
— Зачем ты это при всех сказала?
Я повернулась к нему спокойно, без резкости.
— Дмитро, твоя сестра три года внушала моей дочке, что её мать — жадная. Сегодня при четырнадцати людях она назвала «сухарём» мою маму, которой уже восемь лет нет в живых. И что я должна была сделать? Молча разрезать торт и улыбаться?
Он ничего не ответил. Я ждала — может, возразит, может, оправдает. Но услышала только:
— Ну… она у нас такая.
Я посмотрела в потолок.
— Я знаю, что она у вас такая. Но я — не такая. Я — Оксана. И терпеть это больше не буду.
Он лёг рядом, отвернулся к стене. Через минуту сказал глухо:
— Мама завтра будет разбираться.
— Пусть разбирается. Только без меня.
На этом разговор закончился. Мы уснули каждый в своей тишине.
Прошёл год.
Ольга не позвонила ни разу. Я даже ожидала, что она ещё устроит скандал — но нет, тишина. Галина Петровна звонила регулярно, раз в несколько дней: осторожно, будто по тонкому льду. Спрашивала про погоду, про школу у дочки, жаловалась на давление. Я отвечала вежливо. Но в гости больше не ездила.
С того вечера я ни разу не пекла «Наполеон». Ни оливье, ни «шубы» — как отрезало. Будто закрылась какая‑то дверь.
Вчера Дмитро пришёл с работы, вымыл руки, сел за стол.
— Маме завтра семьдесят один, — сказал он. — Не круглая дата, конечно, но всё‑таки день рождения.
— Понятно.
— Мы пойдём?
— Ты — да. Я нет.
— И торт?..
— И торт тоже нет. Я ничего печь не буду.
Он помолчал. Я поставила перед ним ужин: котлета, картошка, солёный огурец — всё, как он любит. Себе положила куриную грудку, немного салата и полстакана гречки. Мой привычный режим.
Дмитро посмотрел сначала на свою тарелку, потом на мою. Снова на свою. Взял вилку, начал есть, не поднимая глаз.
Я сидела напротив и смотрела в окно. Апрель, уже почти тепло. Снега нет, асфальт сухой. Соседка из второго подъезда тащила к мусорным бакам засохшую ёлку. Иглы осыпались по дороге. Всю зиму простояла у неё — и февраль, и март. Только теперь руки дошли вынести. То ли хозяйственность, то ли просто времени не было.
Мы ужинали молча. Без упрёков, без разговоров.
Дмитро доел, отодвинул тарелку и ушёл в гостиную. Включил телевизор — шли новости, но он их почти не слушал, просто фоном.
Завтра он поедет к матери один. Наверное, купит какой‑нибудь магазинный торт, шоколадный, гривен за четыреста с лишним. За столом будет Ольга — она станет суетиться, расставлять тарелки, делать вид, что всё под контролем. Готовить она так и не научилась: всегда приходила на готовое.
Я думала об этом, нарезая огурцы дочке в контейнер — с собой в школу.
Вот, пожалуй, и всё.
