…и эта тишина давила так, что казалось — ещё секунда, и кто‑нибудь зазвенит, как тонкий бокал.
Тётка из Волжского замерла с вилкой на полпути ко рту. Валентина уткнулась взглядом в свою тарелку, будто там вдруг обнаружилось что‑то чрезвычайно важное. Дмитро изучал дно стакана, как если бы надеялся найти в нём ответы. Галина Петровна приоткрыла рот:
— Оль, ну…
— А что «ну», Галин? — отрезала Ольга. — Я же правду сказала. Ребёнок сидит, а мать ей две ложки положила. Я что, не права?
Я поднялась.
Не потому что решила. Ничего не обдумывала. Просто в какой‑то момент оказалась на ногах — будто тело само приняло решение раньше головы.
Прошла на кухню. Молча. Взяла форму с «Наполеоном» — половина торта ещё оставалась. Захватила салатницу с оливье, которую готовила по маминому рецепту. Потом — противень с селёдкой под шубой; прикрыла его той же плёнкой, в которой везла. Всё это вынесла в прихожую и аккуратно поставила у двери. Три предмета на полу смотрелись так, словно я собралась в дорогу.
Галина Петровна поспешила следом, растерянная, почти испуганная:
— Оксан, ты куда собралась?
— Домой, Галина Петровна. Я устала.
— А как же гости? Стол?
— Стол никуда не делся. Пусть Ольга продолжает. Она лучше знает, как правильно.
Я натянула сапоги. Молния заела, пришлось дёрнуть пару раз, прежде чем поддалась. Позвала:
— Оксанка, идём, солнышко.
Дочка вышла с куском пирога в руках. Я аккуратно забрала его, положила на блюдце на тумбочке. Взяла её ладонь в свою.
Дмитро выскочил в коридор уже в домашних тапках, запыхавшийся:
— Оксан! Ты серьёзно? Куда ты?
— Домой.
— У мамы юбилей вообще‑то.
— Вот пусть мама и отмечает. С Ольгой.
Я подняла формы. Салатницу отдала Оксанке — лёгкая, донесёт. «Наполеон» взяла сама. Противень прижала к боку. И вышла.
В лифте мы молчали. Он тянулся медленно, как назло. Я только думала об одном — чтобы крышка не соскочила и всё не поехало вниз. Не поехало.
В машине усадила дочку назад, пристегнула ремень.
— Всё хорошо, — сказала ей.
Она кивнула. Девять лет — уже многое понимает и лишних вопросов не задаёт. И радует это, и пугает одновременно.
Мы ехали через мост. С одной стороны фонари светили тёплым оранжевым, с другой — холодным белым. Я каждый раз это замечаю, хотя езжу там постоянно. Была уверена: приеду домой — руки затрясутся, расплачусь у раковины. Ничего подобного. Поставила «Наполеон» в холодильник, накрыла оливье, убрала селёдку. Оксанка ушла умываться. Я осталась на кухне и просто сидела. Минут двадцать, наверное. Внутри не было пустоты — было тихо. А это совсем другое состояние.
Телефон зазвонил.
Первой — Ольга.
— Ты вообще в своём уме? Понимаешь, что устроила? При людях! Перед гостями! Ты Галину Петровну опозорила.
— Оль, я не хочу сейчас это обсуждать.
— А я хочу! Ты обиделась, что ли? Я пошутила. Ребёнок даже не понял ничего. Зачем этот спектакль?
— Я сейчас устраиваю ужин. У себя дома. С дочкой.
— Дмитро в шоке. Говорит, ты никогда так себя не вела.
— Ольга, я кладу трубку.
— Оксан, ты ещё сама приедешь извиняться!
— Нет.
Я нажала отбой. И удивилась: руки были совершенно спокойны.
Через несколько минут позвонила Галина Петровна. В её голосе слышались слёзы — не бурные, а тихие, обиженные.
— Оксаночка, ну зачем так резко… Ты же знаешь Ольгу.
— Знаю.
— Вернись, пожалуйста. Я твой «Наполеон» не трогала, я его на завтра специально приберегла.
