…и разглядывать там, по сути, было нечего — узкая полоска подоконника и серое небо.
А прошлой весной, на Пасху, я пекла куличи. С самого утра возилась: тесто подходило, глазурь взбивала, посыпкой украшала, всё как положено. Ольга пришла «на минутку», отрезала себе кусок — не ломтик, а добрую четверть, у неё всегда так, с размахом, — и, пережёвывая, бросила: «Ты же всё равно не станешь есть, я понимаю». И унесла. Без шуток — завернула в кухонное полотенце и забрала с собой. Ко мне в гости пришла — и мой же кулич прихватила. Кому она его потом скармливала, не знаю. Скорее всего, доела сама.
Я всё это держала в памяти. И проглатывала. У Дмитро сестра одна-единственная. Свёкра давно нет, только Галина Петровна. Я убеждала себя: да ладно, переживу. Не на рынке же ругаться. Потерплю.
А потом Галине Петровне исполнилось семьдесят.
К юбилею она начала готовиться ещё после Нового года. Для неё это было событие. Квартира трёхкомнатная, но небольшая: если раздвинуть стол и распахнуть арку между комнатами, человек четырнадцать разместятся. Она звонила родственницам в Полтаву и с гордостью говорила: «Оксана всё организует, у неё руки золотые». Я слышала эти разговоры. И не возражала.
«Наполеон» я начала в пятницу вечером и закончила к утру субботы. Коржи испекла заранее, крем варила глубокой ночью, собирала торт на рассвете, чтобы не потёк. Свекровь уже двадцать лет любит его именно в моём исполнении. Оливье сделала на большую компанию — в мамином салатнике с голубой каёмкой, тяжёлом, старом; по сути, это единственное, что мне от мамы осталось. Селёдку под шубой выложила на широкий противень, накрыла плёнкой, чтобы в дороге не растрясло. Всё это я сама загрузила в нашу старенькую «Калину». Машина поскрипывает, но служит верно. Дмитро встретил меня у подъезда, помог занести.
— Ну как ты?
— Выжата.
— Потерпи немного. Маме будет приятно.
Я кивнула. Терпеть я умею.
Гостей собралось четырнадцать: соседки Галины Петровны, двоюродная тётя из Кременчуга, племянник Дмитро — его отец, младший брат, не смог приехать из Запорожья, прислал сына. И, конечно, Ольга. В алом платье, с идеальной укладкой и ярким макияжем — словно это её личный праздник, а мы статисты.
Первый час всё шло спокойно. Я положила себе немного салата, кусочек буженины — ладонь сжала бы его целиком, но я разделила пополам, добавила огурец. От «Наполеона» отказалась: вечер, мучное, эндокринолог строго смотрит. Пила минералку.
Ольга к тому времени подходила к столу уже в третий раз. Я специально не считала — просто замечала краем глаза. Она ела и громко рассказывала тёте из Кременчуга о каких-то рабочих интригах. Я не вслушивалась.
И вдруг — этот момент я помню так чётко, будто он произошёл вчера, — Ольга наклоняется к моей тарелке. Своей вилкой, той самой, которой только что ела, подцепляет половину моей селёдки под шубой и перекладывает Оксанке. В её тарелку. И вслух, чтобы все услышали:
— Кушай, солнышко. А то мама тебе пожадничала, она у нас всё худеет да худеет. Ребёнку расти нужно, а она не соображает. Вся в свою мать — та тоже сухарём была. Царствие небесное, конечно.
И в этот момент за столом стало так тихо, что тишина словно физически навалилась — густая, тяжёлая, как в лифте, когда он внезапно замирает между этажами и даже дыхание звучит слишком громко.
