А потом появился Дмитрий. И дверь ему открыла я сама.
Только это вовсе не означало, что вместе с этим он получил право вытеснять меня из моей же жизни.
На следующее утро я поднялась раньше обычного. Спокойно сходила в душ, поставила турку на плиту, налила себе кофе и распахнула окно. В комнату сразу хлынул прохладный воздух, с улицы донёсся гул машин, где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Татьяна Павловна выползла на кухню почти бесшумно, но я всё равно услышала её шаги.
— Ты что, уже уходишь на работу? — спросила она, прищурившись.
— Нет. Сегодня я остаюсь дома.
— Дмитрий ещё спит.
— Пусть спит.
Она задержала на мне взгляд. Осторожный, недоверчивый.
— Ты какая-то странная с утра.
— Обычная.
Минут через десять появился Дмитрий. Сонный, с взъерошенными волосами, в помятой футболке, будто всю ночь боролся с одеялом и проиграл.
— Анна, давай не будем возвращаться ко вчерашнему, — начал он с порога.
— Будем.
— Ну зачем опять раздувать? Всё же можно спокойно…
— Дмитрий, ты сейчас собираешь свои вещи и уезжаешь вместе со своей мамой в деревню.
Он застыл посреди кухни.
— Что значит — уезжаю?
— То и значит. Вы оба складываете вещи и покидаете мою квартиру.
У Татьяны Павловны ложка звякнула о чашку.
— Это ты нас выгоняешь?
— Да.
— Прямо на улицу?
— Не на улицу. В деревню. Дом у вас там есть.
— А если мы не согласимся?
Я перевела взгляд на Дмитрия.
— Тогда позвоню участковому. И слесарю заодно.
Он попытался усмехнуться, но вышло не очень уверенно.
— Ты серьёзно решила выставить меня из квартиры?
— Да.
— После всего, что у нас было?
— После всего, что у нас было, ты как минимум мог научиться меня уважать.
— Я тебя люблю.
— Нет, Дмитрий. Ты любишь не меня. Ты любишь, когда тебе удобно.
Он открыл рот, будто собирался возразить, но слова так и не нашлись.
Татьяна Павловна тут же встала между нами, как заслон.
— Сынок, не опускайся перед ней.
— Я не опускаюсь, мам.
— Ты слышишь, каким тоном она с тобой разговаривает?
Дмитрий посмотрел сначала на неё, потом на меня.
— Ты правда это всё говоришь не сгоряча?
— Абсолютно. Езжай в деревню.
— Я там жить не стану.
— Почему же? Ты ведь сам рассказывал, что это твой дом.
— Потому что работы там нет, а туалет во дворе. И в нём крыса живёт. Она мне однажды такое место укусила, что я неделю сидеть нормально не мог.
Он тяжело опустился на стул и провёл ладонями по лицу.
— Анна, ну ты же понимаешь, мама не хотела ничего плохого.
— Она требовала, чтобы я прописала её в своей квартире.
— Она просто волнуется.
— А ты?
— Я тоже волнуюсь.
— О чём именно?
Он промолчал.
Татьяна Павловна демонстративно поднялась и начала собираться. Шумно открывала шкафчики, хлопала дверцами, вытаскивала пакеты так, будто каждое движение должно было обвинить меня во всех смертных грехах.
— Ладно, сынок, — громко сказала она. — Поедем в деревню. Раз нас отсюда гонят.
— Уходите из моего дома.
Она обернулась ко мне, и в её глазах было столько злости, что, казалось, воздух на кухне стал плотнее.
— Ты ещё пожалеешь.
— Конечно. Прямо сейчас начну.
— Одна останешься.
— Не переживайте. У меня поклонников хватает. И не Дмитрию с ними тягаться.
Дмитрий резко поднял голову.
— Ты это специально сказала?
— Нет. Просто честно.
Собирался он почти два часа. И за это время выяснилось, что вещей у него в моей квартире куда больше, чем мне казалось.
— Это моё, — повторял он, запихивая очередную футболку в сумку.
— Я не спорю.
— А телевизор, между прочим, я выбирал.
— Телевизор остаётся здесь.
— С чего это?
— С того, что куплен он был на мои деньги.
— Мы вместе его выбирали.
— Выбирали вместе. Платила я одна.
Он поджал губы.
— Ладно.
Татьяна Павловна возилась ещё медленнее. Она то и дело пыталась прихватить что-нибудь из моих вещей. Например, плед, который я купила прошлой зимой.
— Я его стирала, — заявила она, прижимая плед к груди.
— И всё равно он остаётся.
— А кастрюлю можно?
— Нет.
— Сахар хотя бы возьмём.
— Татьяна Павловна, сахар я с вами делить не собираюсь.
Она презрительно фыркнула.
— Жадина.
— Возможно.
Наконец Дмитрий встал в прихожей с сумками. Большими, набитыми так, что молнии едва сходились.
— Анна, я спрашиваю в последний раз. Ты точно не передумаешь?
Я посмотрела на него внимательно. На лицо, которое когда-то казалось мне самым родным. На руки, которые я держала в тёмном кинозале. На мужчину, с которым мы строили планы, обсуждали будущие поездки и когда-то почти всерьёз говорили о свадьбе.
Мне стало больно. Не так, как вчера. Тише. Глубже.
Но всё равно недостаточно, чтобы снова распахнуть перед ним дверь.
— Точно.
Татьяна Павловна натянула пальто.
— Пойдём, сынок. Хватит перед ней стоять.
Дмитрий взялся за ручку, но на пороге вдруг обернулся:
— Ты правда считаешь, что без меня тебе будет лучше?
Я ответила не сразу.
— Да. Уверена.
Он кивнул так, будто я ударила его по лицу.
Перед тем как выйти, он снял ключи со связки и положил их на тумбочку.
Татьяна Павловна задержалась на секунду. Окинула меня таким взглядом, словно я только что объявила, что умею проходить сквозь стены.
— Слишком уж ты самостоятельная.
— Да. Всего доброго.
Дверь закрылась.
Я осталась в прихожей и ещё несколько минут не двигалась. Просто стояла и слушала тишину. Настоящую. Без чужого сопения, без недовольных вздохов, без бубнежа за стеной.
Потом пошла на кухню. На столе стояла тарелка с недоеденным супом. В раковине лежали две чашки.
И я вдруг рассмеялась.
Не потому, что мне было весело. Просто внутри стало так свободно, что смех сам вырвался наружу.
Я вымыла посуду. Открыла настежь все окна, чтобы выветрить из квартиры всё лишнее. Вынесла мусор. Передвинула мебель в гостиной. Поставила специи обратно туда, где они всегда должны были стоять.
А потом достала из шкафа свою деревянную лопатку.
В первые дни после ухода Дмитрия я просыпалась от непривычной тишины.
Раньше он мог заснуть в гостиной перед телевизором и храпеть так, что было слышно даже в спальне. Постоянно оставлял кружку на подлокотнике дивана, носки бросал рядом, зарядное устройство валялось на полу. Я по привычке заходила в комнату и уже почти произносила:
— Дмитрий, убери за собой.
Но говорить было некому.
Иногда мне казалось, что он вот-вот напишет. И он действительно писал.
«Как ты?»
Я не отвечала.
Спустя несколько дней пришло новое сообщение:
«Мама говорит, ты просто всё не так поняла».
Я стерла его, даже не задумавшись.
Два года у нас было на то, чтобы научиться разговаривать нормально. Он не захотел.
А я начала заново привыкать к себе.
После работы теперь не нужно было мчаться домой, чтобы срочно готовить ужин. Если я уставала, могла купить что-нибудь готовое и не испытывать за это вины. Могла весь вечер читать книгу. Могла оставить чашку в раковине до утра, и никто не называл меня плохой хозяйкой. А могла, наоборот, в десять вечера вдруг перемыть всю кухню — не потому, что должна, а просто потому, что захотелось.
В квартире стало больше воздуха.
Однажды я возвращалась из магазина и заметила возле подъезда рыжего котёнка. Он сидел под припаркованной машиной и возмущался на весь двор так громко, будто лично ему задолжали квартиру, корм и извинения.
— Ну и чего ты орёшь? — я присела рядом. — Кто тебя обидел?
Котёнок уставился на меня зелёными глазами и мяукнул ещё громче.
Я поставила пакеты на асфальт.
— Вылезай давай.
Он, конечно, не вылез.
Тогда я достала из пакета кусочек курицы, которую купила для салата, и положила на ладонь. Рыжий долго тянул нос, принюхивался, сомневался, потом всё-таки выбрался, цапнул мясо и моментально нырнул обратно под машину.
— Хитрый, — сказала я. — Зато рыжий.
На следующий день он снова оказался у подъезда. И через день тоже. Будто записался ко мне на ежедневный приём.
На четвёртый день пошёл дождь. Котёнок сидел под лавкой — мокрый, грязный, взъерошенный и ужасно злой на весь мир. Я посмотрела на него, вздохнула, достала из машины старое полотенце и забрала домой.
Он всю дорогу сопротивлялся, царапался, извивался и кричал так, словно я тащила его не в тёплую квартиру, а на казнь.
В ванной я посадила его в таз и стала осторожно смывать грязь.
— Тише, Барсик, тише.
Имя появилось само собой.
Котёнок вдруг замер, будто ему понравилось.
Через час он уже спал на полотенце, свернувшись в маленький рыжий комок. Я сидела рядом прямо на полу и смотрела на него.
— Значит, будем жить вместе, — сказала я тихо. — Только сразу договоримся: я тебя кормлю, а ты не трогаешь мои цветы.
Барсик открыл один глаз, посмотрел на меня и отвернулся.
В тот же вечер он съел мой фикус.
Я позвонила Полине.
— Ну что, как проходит твоя новая жизнь? — спросила она.
— Неплохо.
— Одна живёшь?
— Уже не совсем. У меня теперь кот.
— Серьёзно? Как назвала?
— Барсик.
— И что, помогает по хозяйству?
Я посмотрела на рыжего бандита, который развалился на моём чистом покрывале и одной лапой пытался стащить занавеску.
— Конечно. Очень помогает. Особенно когда я пытаюсь навести порядок.
Полина рассмеялась.
И я тоже.
Через месяц квартира изменилась окончательно. Я повесила новые занавески, выбросила старый коврик из прихожей, развернула диван к окну. На кухне снова заняли свои места мои баночки со специями. На холодильнике появился магнит в виде кота, а рядом висел список дел, который я теперь составляла только для себя.
Иногда вечерами я выходила на балкон с чашкой чая. Барсик устраивался рядом, прижимался тёплым боком к моей ноге и внимательно наблюдал за машинами внизу.
В такие минуты я часто думала о том, как странно всё повернулось.
Я ведь очень боялась остаться одна. Боялась, что не справлюсь. Что начну жалеть. Что мне будет не хватать Дмитрия.
Но со временем стало ясно: мне не хватало не его.
Мне не хватало привычного порядка вещей.
А привычка — это ещё не любовь.
Как-то раз Дмитрий позвонил. Я долго смотрела на экран, наблюдая, как высвечивается его имя, и всё-таки приняла вызов.
— Привет.
— Привет, — ответил он. — Как ты?
— Хорошо.
— Мама спрашивает… ты не передумала?
— Нет.
Он помолчал.
— Мы в деревне. Может, пустишь нас хотя бы на зиму? Тут в туалет зимой холодно ходить. И туалетной бумаги нет. Лопухи с осени сушим.
— Конечно. Уже бегу открывать.
Барсик запрыгнул ко мне на колени и громко замурлыкал.
Я положила телефон на стол.
Кот поднял голову и посмотрел на меня так, будто всё понял.
— Ну что, хозяин квартиры? — спросила я. — Пойдём ужинать?
Он коротко мяукнул и первым побежал на кухню.
А я пошла следом.