Дарья не дала ей договорить. Она поднялась окончательно, словно вместе с этим движением поставила невидимую точку.
— Я прошу вас выйти.
После её фразы в комнате воцарилась такая тишина, будто воздух внезапно стал тяжёлым и густым.
Светлана Павловна едва слышно охнула — то ли выдохнула, то ли подавила всхлип.
Наталья Степановна застыла, глядя на Дарью так, будто та совершила нечто за гранью приличий. По её лицу одна за другой пробежали эмоции: недоверие, оскорблённость, злость. Они мелькали так быстро, словно кто-то перелистывал кадры.
— Ты… выгоняешь меня? Из квартиры моего сына?
— Я прошу вас уйти, потому что мне необходимо работать, — ровно ответила Дарья. — Пожалуйста.
— Вот оно что! — голос свекрови резко сорвался вверх. — Значит, так теперь разговаривают! Я пришла помочь, хотела по-нормальному обсудить, а она… Света, ты слышишь? Ты видишь, что происходит? Меня выставляют! При постороннем человеке меня из дома гонят!
Светлана Павловна мучительно переводила взгляд с Натальи Степановны на Дарью и обратно.
— Наташа, может, не стоит…
— Что значит — не стоит? — вспыхнула та. — Ты слышала, как она сказала? «Уходите»! Будто я какая-то чужая женщина с улицы! Я мать!
— Вы мама Артёма, — произнесла Дарья. Она всё ещё стояла, не отводя глаз. В голосе не осталось ни дрожи, ни просьбы — только спокойная твёрдость. — Когда Артём вернётся, вы сможете ему позвонить и договориться, когда вам удобно встретиться. Я не против видеть вас в другое время, когда у меня не будет срочного проекта. Но сегодня — нет.
Наталья Степановна издала сдавленный звук, похожий на возмущённый стон, и резко потянулась за телефоном.
— Я сейчас же наберу Артёма! Пусть сам услышит, что творится у него дома!
— Звоните, — сказала Дарья.
Свекровь уставилась на неё так, будто именно этого спокойного разрешения ожидала меньше всего. Потом, нарочито медленно и демонстративно, стала искать номер, всем своим видом показывая, насколько глубоко её ранили.
Дарья тем временем повернулась к Светлане Павловне.
— Светлана Павловна, — уже мягче сказала она, почти с сочувствием, — давайте я вас провожу.
Та поднялась так быстро, будто ждала этих слов с первой минуты. Дарья прошла с ней в прихожую.
Светлана Павловна торопливо надела пальто, виновато прошептала: «Простите, я правда не хотела…» — и почти бесшумно выскользнула за дверь.
Из гостиной доносился взволнованный голос Натальи Степановны:
— Артём! Артём, ты слышишь меня? Тут такое происходит! Твоя жена… Да, именно твоя жена меня выгоняет! Меня! При чужих людях!
Дарья на мгновение прислонилась спиной к входной двери и прикрыла глаза. Всего на несколько секунд. Потом выпрямилась, вернулась к столу, села перед ноутбуком и снова подняла крышку.
Следующие полчаса Наталья Степановна оставалась в гостиной. Сначала она говорила с сыном, потом замолчала и сидела с выражением оскорблённого мученичества. Это молчание звучало громче любой речи: в нём были и несправедливость, и предательство, и вечная судьба хорошей матери, которую никто не ценит.
Дарья работала.
Краем слуха она всё равно улавливала каждое движение свекрови, каждый тяжёлый вздох, но большая часть внимания уже вернулась к задаче. Пальцы снова побежали по клавиатуре. На экране менялись строки, окна, таблицы. Процесс сдвинулся с места.
Потом телефон Натальи Степановны снова зазвонил. Она ответила тише, но отдельные фразы всё равно долетали до Дарьи:
— Да, я ещё здесь… Нет, она сидит за своим компьютером, говорит, работает… Артём, ну как это понимать… Что значит — она зарабатывает?..
Наступила пауза.
— Сколько?
Пауза стала длиннее.
— Сколько?!
Дарья позволила себе едва заметную, короткую улыбку и тут же снова уставилась в экран.
Минут через десять в прихожей послышались шаги. Затем раздался голос Натальи Степановны — уже не такой громкий и уверенный, а приглушённый, словно ей приходилось проглатывать собственную гордость:
— Дарья.
Она обернулась в кресле.
Свекровь стояла у входа в гостиную уже в пальто. На её лице смешались обида, растерянность и что-то похожее на вынужденное признание поражения.
— Артём просит, чтобы я ушла, — произнесла она с нарочитым достоинством человека, которому пришлось пережить незаслуженное унижение.