— Лучше бы вы не ложками хвастались, а грудью кормили, — тут же отозвалась Галина Сергеевна. — Я читала, между прочим: у таких детей потом нарушается привязанность к матери. Потом школа, люди, общение — всё через одно место. Передай Ирине, пока ещё можно что-то исправить.
Денис крепко стиснул челюсти. Больше всего его выматывали не памперсы, не бессонные ночи и даже не детский плач. Его добивало другое — постоянная необходимость доказывать, что он имеет право жить так, как решил сам.
— Степан здоров, — произнёс он ровно. — Он смеётся, развивается. У него есть и мама, и папа. Нам с Ириной так удобно. И этого достаточно.
— Ей, может, и удобно, — презрительно хмыкнула мать. — А мне на тебя смотреть больно. Ты ведь умный был, самостоятельный, мужчина. А теперь что? У кастрюль стоишь да слюнявчики застирываешь.
Денис не стал вступать в спор. Сказал только, что Степан просится на руки, и отключил звонок.
Ирина слышала всё до последнего слова. Но ничего не сказала. Бывает, молчание отвечает громче любой фразы.
Примерно через час она вышла из подъезда и почти сразу заметила Галину Сергеевну. Та стояла возле лавочки, вцепившись пальцами в ремешок сумки, словно держалась за него, чтобы не сорваться. Лицо у неё было каменное, взгляд — жёсткий, сверлящий.
Ирина попыталась пройти мимо.
— Не надо делать вид, будто ты меня не заметила! — резко бросила свекровь.
— Я и не делаю, — спокойно ответила Ирина. — Просто спешу.
Галина Сергеевна заторопилась следом мелкими, сердитыми шагами, будто боялась упустить момент.
— Скажи мне честно, зачем ты вообще рожала? Ты всё время на работе. Ребёнок с бутылкой. Мужа посадила дома с младенцем. Ты ему кто — мать или соседка по подъезду?
Ирина вздрогнула, но шага не сбавила. Достала из кармана наушники.
— Я с тобой разговариваю! — голос Галины Сергеевны взлетел выше. — Ты издеваешься над моим сыном. Думаешь, он бесконечно будет это терпеть? Хочешь, я в службу по делам детей обращусь? Обращусь, не сомневайся. Я бабушка, у меня тоже есть права. Хоть проверят, в каких условиях ребёнок растёт.
Ирина остановилась. Медленно повернулась. Внутри будто щёлкнул маленький тумблер, и вместо растерянности появилась холодная ясность.
— Попробуйте, — сказала она тихо. — Только учтите: всё, что вы сейчас говорите, я могу записать. На диктофон. А потом, если понадобится, использовать против вас.
После этого она развернулась и пошла дальше. Ни разу не посмотрела назад.
Галина Сергеевна осталась у подъезда одна — красная от злости и унижения, с открытым ртом, будто ей вдруг стало не хватать воздуха.
Дома Ирина пересказала всё мужу. Денис слушал молча, лишь кивал, и каждое её слово словно прибавляло тяжести на его плечи.
— Всё, — наконец сказал он, покачав головой. — Больше она сюда не придёт. Я ей уже написал. Она моя мать, но это уже перешло все границы.
Позже, когда Степан наконец уснул, они сидели рядом в гостиной. Перед ними мягко мерцал светильник в форме камина, и его тёплое оранжевое сияние почти убеждало, что где-то рядом потрескивают настоящие поленья. За окном лежал февральский снег — острый, блестящий, как россыпь битого стекла. Зато в квартире было спокойно и тепло. И даже пустота ощущалась не тревожно, а так, будто в доме освободилось место для чего-то нового.
У Галины Сергеевны этот вечер складывался совсем иначе. На кухонном столе стояла тарелка пельменей, миска салата и открытая бутылка красного вина. Напротив устроилась Татьяна, соседка, женщина с таким голосом, что его, казалось, слышали даже за стеной.